Глава 13

Не только Железному сейчас тяжело. Я ведь тоже живая. И укладывая дочку спать в огромную двуспальную кровать, я испытываю раздражение сродни тому, что ощущают кони, которых гонят галопом по крутому откосу. Я хочу вернуться на кухню и продолжить с ним целоваться.

Испытываю жутчайшую неудовлетворенность и, несмотря на солнышко, засыпающее в моих объятиях, чувствую неясную тоску по той радости, что теперь находится вне пределов моей досягаемости. Господи, как же мне было хорошо и сладко. Проще говоря, после резко оборвавшихся поцелуев Адону я голодна, как медведь-шатун, горяча, как раскалённый утюг и зла, как Логан-Росомаха, бессмертный супермутант с придурью.

Знаю, что будет дальше. Он же правильный и хороший. Утром Адону одумается! Проснётся и начнёт извиняться за то, что был не слишком трезв и позволил себе лишнего, испытал стресс и вообще вёл себя как пятилетний пацан, попавший в магазин сладостей. Я даже вижу, как сидя за столом в своей огромной кухне, он любезно желает доброго утра нам с Каролиной и здоровья своей домработнице. Намазывает моей дочери масло на батон, просит не болтать за столом и смеётся, когда она делает пирамидку из колечек сухого завтрака. Настоящий, но случайный папочка. И от этого хочется ещё сильнее. И фантазия несётся вскачь, раздражая очевидными картинками нашего утра. Да ничего уже не будет, момент упущен, завтра утром он включит мозги и сопоставит риски. И больше близко ко мне не подойдёт. И я то хотела, потом не хотела, дальше опять не хотела и так по кругу, но я же взбалмошная женщина… А он мужчина, очевидно привыкший думать только правильной головой.

Адону же порядочный и идеальный, как мраморная статуя с отрешённо-надменным выражением лица. Ни единого, ёшки-матрешки, изъяна, трещинки. Ожившая фантазия, мечта. И это, конечно, замечательно, но если он добавит, что ничего такого не имел в виду и его «занесло», я начну крушить мебель. Вот просто разнесу дом! И пусть только попробует остановить меня.

Я, я, я…

Нет, вначале я оболью его свежевыжатым соком, а потом возьму скалку и разобью кофемашину.

Тяжело вздохнув, я крепче и активнее обнимаю засыпающую дочурку, поглаживая по головке, укутывая одеялом и слушая её мягкое сопение. Каро успокаивается и медленно погружается в безмятежный детский сон.

Везёт же. Мне бы так. После обнимашек с Железным я вся горю, нервничаю, злюсь и бешусь. Постыдно близка к нервному срыву. Не могу я после того, что между нами было, и, зная, что где-то здесь ходит желающий меня голый по пояс красавец-мужик, просто взять и уснуть. Я и так-то страдала бессонницей, урчащим животом и разнообразными моральными принципами. Для этого и пошла, собственно, вниз, а теперь ко всему прочему прибавился голод другого плана. Верчусь, подбиваю подушку, запихиваю между ног одеяло, считая коров и овец.

Главное, дотянуть до утра, а там всё наладится. Ну как наладится? Я, по крайней мере, перестану чувствовать этот изнуряющий огонь во всём теле. Ломоту и жажду соприкосновения телами с одним двухметровым адонисом. Я смотрю на воображаемую водичку, слушаю умиротворяющее журчание, пытаюсь поймать за хвост дзен. Вот только ничего не помогает. Время двенадцать, и сна ни в одном глазу.

Адону не слышно, за дверью тихо, как бывает в вымершем, потемневшем лесу после ядерного взрыва. Наверное, хозяин дома тяпнул ещё чуток и грустный, но благородный, практически не запятнавший свою репутацию, завалился спать.

Аккуратно ступая, едва передвигаясь и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить дочь, выхожу в коридор, дабы наконец-то добраться до чего-то съестного, надеясь, что это поможет мне уснуть. Делаю шаг и…

И тут же натыкаюсь на твёрдую обнаженную, покрытую жёсткими тёмными волосами мужскую грудь. Ох, блин, горячо.

Он стоит впритык к нашей двери, очевидно подслушивая. Как же это неблагопристойно с его стороны. Но сказочно приятно и волнительно. Меня моментально окутывает невероятное блаженство, как бывает, когда опускаешься в ванну тёплой воды, наполненную пахучей пеной. Все мышцы расслабляются, проблемы улетучиваются, и кайф растекается по венам. Я медленно поднимаю голову и смотрю снизу вверх в чёрные как ночь глаза. Сейчас в них невозможно различить зрачок, он настолько расширился из-за желания, пульсирующего в крови этого мужчины, что я будто под гипнозом.

— Уснула? — одними губами.

Ох, как они мне нравятся, эти самые губы, и смотреть на них, и трогать, и целовать, облизывая. Кивнув, чувствую, как пересыхает собственный, зацелованный Железным рот, как дымятся мозги, как рушатся границы.

— Вот и хорошо, — хрипит Адону и, ни минуты не думая, кладёт свои крупные, сильные ладони с красивыми длинными пальцами мне на плечи, чтобы…

Чтобы просто взять и спустить с них лямки ночной рубашки, заставив белоснежную хлопковую ткань безвольно сползти вниз к моим ногам. Я так поражена, что не успеваю даже ахнуть, шокированная решительностью этого невероятного, потрясающего, самого лучшего на свете мужчины.

Каюсь, влюбилась. Так, что аж дышать трудно. Втюрилась как сумасшедшая, впервые и всерьёз, страстно, смертельно, безудержно.

Возвышаясь надо мной, Адону скользит плотоядным взглядом по моему голому, моментом покрывшемуся мурашками телу. Разглядывает грудь и бёдра, ласкает взглядом голые ноги. А затем просто подхватывает на руки, оставляя белую тряпку бесполезно валяться на полу в коридоре.

* * *

Адону несёт меня на руках в свою спальню. И от этого возбуждающе дерзкого жеста, так не похожего на обычное поведение циничного бизнесмена, моё слабое женское тело буквально подбрасывает в сладкую вату желания. Обдаёт жаром и, несмотря на обнаженную кожу и прохладу коридора, всё внутри разгорается ярким пламенем. Я пытаюсь не потерять сознание. Остаться в этой реальности, не улететь раньше времени на небо, только вот сердце тарабанит как ненормальное. Уж слишком мне хорошо сейчас. А Адону невероятно приятно жмёт меня к своему мощному торсу, поглаживая жёсткими ладонями пылающую кожу на спине и бёдрах. И хотя Железный молчит, эти нетерпеливые, требовательные движения пальцами по моему телу говорят сами за себя. Он касается меня голодно, порывисто и очень уверенно. Сейчас всё идеально.

Плевать, что в спальне, куда он меня заносит, темно. И в таком огромном доме наверняка полно призраков, фантомных духов и привидений, мне сейчас не до них. Начхать на снующую повсюду прислугу, на Тоню и Луизу с Петром, и на то, что у нас с Адону ещё не совсем отношения, и даже глубоко положить на кризис в Карибском заливе.

Сейчас только я и он. Мой идеальный мужчина — недостижимый, почти что сказочный Эверест. Я с наслаждением замечаю, что очень правильно трусь о кожу его горячего голого торса. С каких пор я стала такой несдержанной и нетерпеливой в постели?

Но нет сейчас вещи естественнее, чем то, как я прилипла к нему и только от одного этого возбуждаюсь ещё сильнее. Он сгребает меня крепче, с удовольствием отмечая моё рваное дыхание. И быстрым шагом доносит до центра комнаты. Глаза в глаза, так что от вожделения во всём теле возникает странный, но очень чувственный требовательный зуд.

— Одна… Никогда так сильно… С ума схожу, — сбивчиво шепчет он куда-то в шею, втягивая запах и покрывая пьянящими неразборчивыми поцелуями.

— Мой мужчина… единственный, — выдаю, не подумав и до конца не осознав, что практически подписываю себе приговор, почти признавшись в любви.

Жгучий Адону будто срывается в бездну. Никогда я не видела его таким отчаянно безрассудным. Я думала, он будет нежным и осторожным, а Валера, закипая от страсти, швыряет меня на кровать, не давая даже шанса передумать и опомниться. Уже не спрашивая и ничего не предлагая. Он здесь главный. Он хозяин, и у меня больше нет выбора, я в его власти.

И от его смелой, шальной открытости меня аж выкручивает в сладком спазме предвкушения. Я не просто лежу перед ним на белых шёлковых простынях, я извиваюсь, изнывая от вожделения, бурной страсти и бесконтрольного желания. Голая, впервые такая доступная и открытая. Только для Адону, в одних трусиках.

«Ни стыда ни совести», — подумала бы бабушка. «Ни ума ни фантазии», — добавила бы мама. Да, сегодня я покорная гейша и легкодоступная куртизанка для своего властного падишаха. И пусть я сгорю в аду, я слишком долго этого ждала и не могу отказаться.

Совесть меня покидает, остаётся только дикое, неподвластное мне желание: страстно сжать его талию бёдрами, закинуть ноги на поясницу и бессовестно исцарапать каменные плечи. Мой Железный, мой мужчина, даже если не мой, всё равно мой.

Кусаю губы от нетерпения. Надо бы прикрыться, да не хочется. Потому что он, стоя в изножье кровати, не сводит с меня глаз, глядя несвойственным ему раскрепощённым, практически нахальным взглядом. За это можно всё отдать. Одновременно остро и ужасно стыдно, но так желанно, что я не могу себя контролировать.

И кажется, даже зову его, извиваясь на постели змеёй и сгорая от постыдного желания.

Мне чудится, будто я снова невинна и с нетерпением жду своего первого мужчину, потому что всё, что было до этого в постели, померкло и притупилось, явившись детским лепетом. Молчаливое напряжение между нами возрастает, и нет такого языка, которым мы с Валерой сейчас могли бы объясниться.

Адону стоит у кровати и, испепеляя исподлобья чёрными глазами, медленно стягивает с себя спортивные штаны. И на мгновение я просто дурею. Ибо он великолепен, как бык во время корриды: агрессивный, роскошный самец с ярко выраженной животной натурой. Мамочки… Начинаю опасливо отползать, не в силах устоять перед этой мужской мощью. Бесстыже разглядываю загорелые длинные ноги, крепкие бёдра, дорожку густых завитков тёмных волос…

Мой небольшой опыт близости с мужчинами не подготовил меня к подобной несдержанной реакции на моё присутствие в чьей-то постели, к такой невыносимой жажде со стороны мужчины.

— Иди ко мне, красавица, я тебя не обижу, — в полубреду произносит Адону, ловко хватая меня за щиколотки и подтягивая к себе.

К краю кровати. Для своего удобства. Рывком стягивает с меня остатки одежды. Мне кажется, Адону уже вообще ни черта не соображает. Жарко целует плечи, лицо, ключицы и шею, как будто не может определиться, что для него вкуснее.

Завозившись под ним, пытаюсь участвовать, но Адону не даёт. Жёстко фиксирует, чтобы не дёргалась. Он мужчина, и ему хорошо известно, как нужно. И от этого желание накатывает с новой силой…

Охаю, растерявшись! Движения резкие, но на удивление точные, попадающие в цель. О да! Это стоило каждой минуты ожидания, потому что складывается впечатление, будто Адону умудряется задевать все чувствительные точки сразу. И мне нечем дышать, потому что, во-первых, он тяжёлый и крупный, а во-вторых, беспрерывно затыкает мой рот страстным поцелуем, будто самым сладким в мире кляпом.

Никогда не было так хорошо, так мощно и странно, даже чуть-чуть нереально, потому что вот так круто и сразу бывает только в книжках.

Адону, очевидно, это только раззадоривает. И от его напора я дрожу, поначалу мелкой дрожью, а затем по нарастающей, выгибаясь под ним дугой, словно дикая кошка, в которую только что вселился дьявол.

И для нас обоих все обрывается одновременно, будто в комнате вспыхивают ярким светом белые стеклянные шары.

Он ещё несколько раз глубоко и жадно целует, я так же смело отвечаю ему, зарываясь в тёмные как смоль волосы, перебирая густые пряди, лаская затылок. После чего Валера устраивается позади меня и крепко прижимает к себе. Никто из нас ничего не говорит, не шутит и не огрызается. Сейчас всё другое. Мы другие. И я абсолютно уверена, что никогда не испытывала столь полного единения с мужчиной. Его сильные руки обнимают меня, а твёрдая вспотевшая грудь прижимается к моей тонкой спине. И я, слушая его глубокое дыхание на своём виске, нежно глажу широкие запястья и ласково вожу пальцами по венам на сильных кистях мужских рук.

Всё моё тело наполнено сказочным, чарующим удовлетворением, и меня так невыносимо сильно клонит в сон, что я тут же безмятежно засыпаю.

* * *

Спим мы недолго и, проснувшись, снова начинаем ласкать друг друга. Гладить, обниматься, нежиться в постели. Адону без остановки целует меня, словно не может утолить голод. Его руки то тут, то там, они как маленькие ослики, желающие насытиться сеном и при этом обожраться молодой травы, поэтому постоянно бегающие от одной кучи к другой. И Железный сводит с ума этим своим неутолимым желанием вкусить меня во всех местах сразу.

Я закидываю ногу на его бедро, прижимаясь голым телом и совершенно не чувствуя стеснения. Хотя оно должно быть, всё-таки первый раз с этим мужчиной в постели. Но он так сильно меня обнимает, что становится понятно: всё в моём теле ему нравится.

Время тянется неспешно и, кажется, уже нельзя быть ближе, но Валера сдавливает меня ещё сильнее, плотнее и нестерпимо сладостно. Я балдею от него, я обезумела. Я влюблена так сильно… Ну почти как те придурочные женщины, что помогают убийцам поймать своих жертв. В общем, безумно влюблена, и крыша моя поехала. Объятий размыкать не хочется, как и вылезать из постели, но есть ещё Каролинка.

По-рыцарски доблестно обмотав простынь вокруг нижней половины тела, пряча свои каменные булочки, Адону идёт в нашу с Каро спальню. Для того чтобы аккуратно проверить, не проснулась ли дочка. А вернувшись и лучезарно улыбаясь, снова падает ко мне, примкнув всем телом, в том числе гигантским мечом любви, безрассудно расцеловывая и сгребая свою добычу в охапку. Мой железный человек… Мой Адонис! В его руках я слабовольно млею.

Иногда он сдерживает себя, нависая надо мной и разглядывая моё зардевшееся от смущения лицо. И за мгновение до очередного поцелуя, я чувствую его дыхание, наполненное жарким огнём, восполняющее ответный огонь в моём теле.

Железный никак не оставляет меня в покое. Тягучие поцелуи длятся, кажется, бесконечно, и его язык подробно исследует мой рот, не упуская ни единого шанса поиграть с моими губами. Его руки изучают моё тело, боготворят, поглаживая и трогая каждый изгиб, впадинку и сокровенное местечко. Всё так медленно и сладко, что постоянно хочется ещё.

— Ну и куда же запропастилась моя остроумная нянечка?

Я прогибаюсь, плавясь под его тяжелым твёрдым телом и сильными шершавыми ладонями, обнимаю руками и ногами, как бы обволакивая собой. И он снова любит меня сердце к сердцу, растапливая в какой-то своей особенной брутальной мужской нежности. И я принимаю всё, без остатка, дрожа на грани, купаясь в мучительном наслаждении. Адону творит со мной волшебство, и я не хочу, чтобы оно заканчивалось.

Куда подевалась нянечка? Она заворожённо ловит взгляд чёрных глаз, каждый раз умирая, когда Валера проводит руками по её спине, заставляя скользить, кусаться и таять.

— Кажется, Железный человек сделал взбалмошной нянечке лоботомию, и одна доля, отвечающая за здравый смысл, отделилась от остальных частей мозга, — шепчу в крепкое плечо, целуя его, запоминая солоноватый и очень мужской вкус кожи.

Адону ярко и открыто смеётся, запрокидывая назад голову.

— А мне нравятся твои милые глупости. — Вжимая меня в себя и не позволяя шевелиться.

И продолжая чуть резче, чуть ярче, чуть сильнее.

— Ладно, Валерий Германович. — Ловлю я волны удовольствия, обмениваясь с ним поцелуями. — Сейчас будет нереально секретная информация. Ты к этому готов?

— Валяй! — ухмыляется Адону, проводя широкими ладонями по моей спине, практически втирая их в мою кожу.

— Я до последнего курса универа считала, что шоколадное молоко дают шоколадные коровы.

Адону хрипло хохочет, обнимая меня до полуобморочного состояния, так что кажется ещё чуть-чуть, и кости хрустнут, а я продолжаю:

— И кстати, я не была одинока в своей тупости. Казалось бы, есть очевидные вещи, которые знают абсолютно все. Вроде того, что сыр не растёт на деревьях, но ты очень удивишься, — приподымаю я брови, сплетая его пальцы со своими. — Например, шапки, которые девушки надевают после душа, — это всего лишь полотенца, а птицы, мама дорогая, Адону, мне понадобилось гораздо больше времени, чем нужно, чтобы понять: они не живут в гнёздах, а только наваливают туда свои яйца.

Адону хохочет, вытаскивая свои ладони из моего плена, обнимая меня и катая нас колбаской по кровати.

— И возвращаясь к коровам, Валера, ты знал, что они, оказывается, вырабатывают молоко только после рождения телёнка, я двадцать лет считала, что они дают молоко, просто поедая грёбаную траву.

Железный не может остановиться, он хохочет без передышки, укладывая меня на себя и убирая за уши мои волосы. Он явно наслаждается нашей близостью.

— А ещё что?

— Валера, ты не поверишь: зелёный, красный и жёлтый перец — это один и тот же перец, только разной зрелости! Это же немыслимо.

— Машка, не устаю повторять: ты просто чудо! — смотрит он на меня с восторгом, и от этого становится тепло на душе.

Он опять смеётся.

— А ещё в универе я, Валер, понятия не имела, что куры могут нестись без петуха! Это же нонсенс, Валер. Получается, им никто не нужен?

— Хватит, Машенька, я больше не могу смеяться! — пытается он сдержать своё хриплое веселье.

И резко рванув меня выше, Валера прижимается своими губами к моим, как бы затыкая рот с нежностью, но при этом целуя его в неспешном, мучительном ритме, словно томя на медленном огне.

* * *

Сказочная ночь перетекла в не менее чудесное утро. Правда, уйти от Адону пришлось очень-очень рано, чтобы Каролинка, проснувшись, не расстроилась, не обнаружив маму в постели.

Но некоторые плюсы у этого раннего подъёма всё же были: во-первых, я смогла вдоволь налюбоваться спящим Железным, а во-вторых, тайком нанюхаться его умопомрачительного запаха, почти потеряв от этого сознание, как в старых детективах, где наивной красавице суют платок, облитый хлороформом. Совсем с ума сошла: не в силах собрать с пола мозги и напялить привычный костюм колючки, пою песни, танцую и постоянно улыбаюсь как психи и прочие чудики.

Приняв душ и нарядившись в майку с короткими шортиками, я порхаю по комнате, жизнерадостно стуча дверцами шкафа и раскладывая наши с Каролинкой вещи, буквально купаясь в любви. Вальсируя мимо огромного зеркала, задерживаюсь и, взглянув на себя, хохочу. В отражении — овца, несколько часов подряд шатавшаяся по кукурузному полю. На её плечах и крупе шерсть сбилась в странные пучки, а на спине — прилипла и лежит совершенно плоско. Но при всём при этом выглядит овца счастливой и жизнерадостной.

Каро просыпается в отличном настроении. Ей очень нравится большой дом, широкая лестница и куча сладостей, которыми её угощает домработница.

«Испортят мне ребёнка», — думаю я, нахмурившись, но тут же успокаиваюсь, потому что Каролинка искренне, громко и очень заразительно смеётся.

Огромную гостиную освещают лучи солнца, и дочка, заболтавшись, случайно обливается соком. Я бегу наверх — найти для неё сменную майку; и по дороге обратно попадаю в плен крепких, сильных рук.

— А где мой утренний поцелуй, нянечка? — говорит Адону низким горячим голосом, и его насыщенный шоколадом взгляд жадно облизывает мой довольно откровенный для дома холостяка наряд.

И от этого всё тело тут же болит и ноет, словно по нему прокатывается каток, особенно саднит внизу живота. Адону сплетает свои сильные руки на моей талии и прижимает меня к себе. И хорошо, что мой детёныш и Ирина — как её там, не помню — находятся за кухонным столом в той части гостиной-столовой, откуда не видно лестницу. А то они обе наверняка обалдели бы, глядя на наш страстный, глубокий и очень чувственный поцелуй с языком. С замиранием сердца отвечаю ему, рассыпаясь по лестнице золотистыми бликами.

Железный не похож на сурового мэна, встреченного мною в ресторане. Он игривый и увлечённый, откровенно проявляет чувства и желания, явно не планируя делать вид, что ночь была результатом стресса и алкоголя. Две огромные лапищи ложатся на задние карманы моих шорт, выдавливая из меня грешный стон.

— Я просто хочу сказать тебе доброе утро. — Приподнимает меня над полом, заставляя обхватить его ногами.

И снова куда-то несёт…

О моё ненасытное дикое животное! Я честно не знаю, в какой из стран принято желать доброго утра таким вот горячим образом, но мне несомненно нравится, особенно когда его язык долго ласкает местечко за ушком, руки трогают всё, до чего дотягиваются, а сам Адону в который раз накрывает меня собой, прикусывая заднюю часть шеи и протягивая дорожку поцелуев по позвоночнику.

Приветствие бесспорно получается замечательным. И слегка поддатая от вкуса его губ, чуточку обалдевшая от наглости рук, ещё больше взлохмаченная и помятая, сжав майку дочери в кулаке, я наконец-то спускаюсь вниз. До обидного собранный и опрятный Адону следует за мной. И как ни в чём не бывало, сверкая улыбкой и отсвечивая очаровательными ямочками, машет моей Каро, приветствуя.

У подножия громадной широкой лестницы стоит моя дочь. Скрестив руки на груди, она смотрит суровым взглядом командира роты почётного караула.

— Мама, ты де так долго была?

— Ходила за майкой. — Сую ей мятую тряпку, которую я трижды теряла, пока «здоровалась» с Адону.

— За то вемя, что ты была навеху, её можно было ссыть! — Выхватывает футболку моя маленькая фурия.

— Ну извини, — оправдываюсь, размахивая руками, — я долго не могла выбрать, какую именно принести.

Оглядываюсь на Адону, а тот довольно ухмыляется.

Нет, главное, он меня задержал, я, можно сказать, по его вине потеряла время, а теперь только мне одной досталось от этой маленькой сварливой чертовки. Глобальная несправедливость.

Завтрак в доме Железного напоминает пир на весь мир. И я не пойму: то ли хозяин сказал домработнице, чтобы очень старалась, то ли домработница так рада гостям, что расстаралась до потери сознания. Тут и омлет, и запеканка, и блины, и оладьи. Ирина, как её там, достает из духовки запечённые бутерброды с ветчиной и сыром, и я начинаю подозревать, что она вообще не спала этой ночью.

Аппетит у меня просто зверский, я совершенно неприлично набрасываюсь на еду и в один присест пробую всё, что есть, уминая вкусняшки и запивая их вкусным кофе с молочной пенкой и сердечком из корицы сверху.

Скромная леди — это вообще не моя тема, и, наевшись как следует, я довольно улыбаюсь, откидываясь на спинку стула.

Не могу перестать любоваться тем, как Валера чистит для моего ребёнка мандаринку. Она сидит на высоком барном стуле и болтает ногами, а Железный за ней ухаживает.

— Егол опять отмочил в садике.

— И что случилось? — участливо интересуется Адону, при этом поглядывает на меня, стягивая пупырчатую оранжевую шкурку.

— За Егоом пиишла мама поланше. А нам надо было что-то ласказать в глуппе. И Егол такой: «ласказу я поо матюююги, мам». Мама пеепугалась. В столонку отошла. В угол. А Егол же дулачок, как давай алать гомче: «Я знаю шесть матююгов!»

Адону смеётся, я закатываю глаза. Каролинка, как всегда, в своем репертуаре.

Стендаперша моя юная.

— «Дазе мне столько неизвестно, — лугает Егола воспитатель. Но Егола не остановить, и он говооиит: «Ну матююгии же: Афика, Австалия, Амеика».

Каролинка резво хохочет, довольная собой. Адону тоже смеётся, и даже Ирина улыбается.

— А ты сама откуда про эти матюги знаешь? — качаю я головой, показывая дочери недовольство.

Впрочем, тоже смеюсь.

— Мне дядя Дима ласказал, что есть плохие слова, матюги называются, и что их незя запоминать и говооить, а то зубная фея удушит во сне! Но у Егола же каса во лту, он логопеда посещает, но ему не помогает, — фыркает Каро.

И я присоединяюсь к общему смеху: кто бы говорил про логопеда.

— Какой же умница наш дядя Дима, — саркастически замечаю.

Искренне считаю, что можно было обойтись без подобных разговоров с ребёнком. Он бы ещё в красках описал процесс естественного деторождения.

Железный же прекращает мучать мандаринку, и на глазах его настроение меняется.

— Что ещё за дядя Дима? — супит нос, откладывая цитрусовый в сторонку.

— Муж моей подруги.

Подозреваю, что он прикалывается, но кто его знает, этого сексапильного буржуя.

Театрально вздохнув, пододвигаю к рукам Адону другой, любовно выбранный для себя оранжевый плод. Пусть поработает, самой-то мне чистить мандаринку лень.

И он это делает. И даже разламывает для нас с Каролинкой на дольки. Половину отдаёт мне, другую вручает дочурке. От этого всего сердце сильно сжимается. Уменьшается до размеров кукурузинки из консервной банки. Потому что сейчас, за этим столом, мы отчаянно напоминаем настоящую полноценную семью.