Глава 17
В доме Ильина довольно прохладно, и я, облитая ледяной водой, мгновенно замерзаю. Лев наконец-то перестал отчитывать своё несносное дитя и медленно ходит по кухне, разогревая чайник. Кажется, теперь кроме няни ему предстоит искать ещё и домработницу. Вокруг творится неописуемый срач. Такого бардака я не видела даже в бабушкином курятнике.
Укутав голову полотенцем, я с интересом осматриваюсь. И делаю вывод, что у Железного интерьер гораздо красивее. Вообще, я уже очень сильно скучаю по своему чернявому мачо, первые волны ревности и злости стихли, появились тоска и печаль. С ужасом думаю: а что если он обиделся и никогда в жизни меня не простит? Я же умру без него. Вовек не смогу забыть эти запахи: терпкого одеколона — личный аромат Адону — и совершенно особенный дух его дома — запах моей настоящей любви и нашего короткого романа. Сейчас разрыдаюсь вообще, как ребенок, со всхлипами и икотой, перемежающейся с похрюкиванием.
Шмыгнув носом, жду свой чай; в кухне пахнет ромашкой и имбирём.
Лев явно расстроен, он изо всех сил старается сохранить лицо, ожесточённо смешивая какие-то травы. Выглядит не очень, надеюсь, он знает, что именно делает.
Что-то он сыплет мимо тары на стол, что-то на пол. И когда перед моим лицом появляется большая розовая дымящяяся чашка, я благодарно улыбаюсь, но тут же отвожу взгляд: не хочу, чтобы Ильин подумал, будто понравился мне. Я Железного люблю, он хоть и дурак со своей бывшей, но самый лучший в мире мужчина. Когда я думаю о нём и нашей ссоре, на груди будто камень тяжелый лежит: ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Ваша девочка протестует, — начинаю разговор, дабы отвлечься, отпивая внушительный глоток ароматной жидкости.
Становится легче, но ненадолго, хочу скорее вернуться в офис. Лев смотрит на меня с виноватым видом.
— Может, вам мой свитер дать, Машенька? Женских вещей, к сожалению, нет, но мой вполне подойдёт. Сейчас ведь в моде оверсайз? — пытается шутить Ильин.
— Если я вернусь в офис к Железному в вашей одежде, нам с вами не избежать мучительной смерти каким-нибудь невероятно изощрённым, издевательским способом.
Лев смеётся.
Но вот что любопытно: с появлением отца становится тихо, и даже слышно, что девочка сняла ролики и теперь орудует метлой, сгребая всё, что навалила на пол в холле.
— Железному?! — качает головой Лев. — Удивительно, никогда не видел, чтобы он вёл себя как неандерталец. Вы свели его с ума, Машенька, — хитро, как настоящий «царь зверей», вальяжно разглядывает меня, чуть приподняв подбородок.
Я опускаю глаза, немного смутившись. Сухая одежда, конечно, не помешала бы, но рисковать жизнью Ильина я не могу.
— Папа, я сейчас сниму с люстры тряпки и дальше мести продолжу, в детскую пока не заходи, — заглядывает к нам симпатичная, совсем не похожая на отца девочка.
Ильин больше не хочет кричать, поэтому изо всех сил сдерживается, двигая чашку по столу. Ему явно стыдно за дочь.
— Давно ваша мама исчезла?
— Год назад где-то.
— Настя думает, что если будет портить жизнь всем, кто за ней приглядывает, то вы вернете ей маму.
Не сомневаюсь, что это болезненный вопрос.
— Её мать никто не выгонял, она сама сделала свой осознанный выбор, — слегка улыбается Ильин, сузив свои красивые глаза.
— Лев, скажу вам честно: у меня есть опыт, но здесь для начала должен поработать квалифицированный психолог, я с подобным не справлюсь.
Лев, кивнув, продолжает двигать чашку.
— А как она в школе учится?
— Там она вроде бы ничего не разрушает, — грустно констатирует хозяин дома.
— Всё будет хорошо, Лев, — утешаю я своего нового знакомого.
Девочка боится, что отец её тоже бросит, поэтому при его появлении сразу же начинает вести себя хорошо. Это не просто уход за ребёнком, здесь надо быть очень осторожной, вести себя правильно и не изувечить психику малышки окончательно.
По дороге в офис Адону каждый из нас думает о своём. Лев, конечно же, расстроен, он хотел обойтись малой кровью, а проблема оказалась гораздо глубже и значительнее. Думаю, он и сам это знал, просто я озвучила.
Самое интересное, что мы успеваем управиться за час, как и приказал Железный. Ильин подвозит меня к зданию и, попрощавшись, уезжает. Глупо было бы думать, что после увиденного я смогу на него работать. Такого ребенка я просто не вывезу, хотя очень хочу им помочь. Мне кажется, Ильин хороший отец. И ему обязательно удастся усмирить свою девочку.
Охранники без проблем пропускают меня, я захожу в лифт и поднимаюсь на нужный этаж. Какой-то миг я волнуюсь, что Адону, назло мне, закрылся у себя в кабинете с Тоней. И сейчас вовсю мстит мне за непослушание. Но всё равно иду. Потому что люблю и не могу иначе. Секретарши на месте нет, и я тихонько приоткрываю тяжёлую двойную дверь в кабинет.
Мой Железный сидит за столом, что-то внимательно изучает в стопке макулатуры, перекладывая бумажки из одной кучи в другую. Его руки напрягаются, пальцы выглядят длинными и умелыми. Что бы он ни делал — Адону великолепен. Дверь скрипит, и идеальный мужчина поднимает на меня, глупую и непослушную дуру, свои тёмно-шоколадные глаза. И весь скопившийся за день лёд моментально тает, я становлюсь бесхребетной и податливой. Я без ума от одного его вида. Не могу объяснить этого, но грудную клетку распирает от восторга и волнения, когда мы просто находимся в одном помещении. Мы поссорились и теперь сверлим взглядами друг друга. Он такой потрясающий, что у меня всё внутри немеет от предвкушения. А когда он злится, у Валеры между бровей появляется глубокая складка, я без ума от неё.
Лишь бы простил, лишь бы принял обратно. Адону смотрит мрачно и тяжело. И мне даже чуточку не по себе, настолько сумрачный у него взгляд. Я даже немного пугаюсь.
Валера встаёт из-за стола и, глядя на меня своими пасмурными, насыщенно чёрными глазами, приближается, наклоняясь ко мне.
Нависая крупной фигурой, загоняя в угол, к самой двери.
— Итак, Мария, ты просто взяла и скаталась к едва знакомому мужику домой, а теперь вернулась обратно?
— Я хотела помочь ребёнку!
Непроизвольно приближаюсь к нему, и хотя мы оба злимся, внутри всё буквально пульсирует.
Мы ругаемся, а наши пылающие от чувств и эмоций лица непростительно близко друг к другу.
— Ну и как, помогла? — дышит Адону мне в рот, излучая злость и страсть одновременно.
— Ты был прав. Эта работа не для меня.
— Да ты что? Мужчина всегда прав, нянечка!
— Не всегда!
— Всегда!
— Не всегда!
— Всегда! — злится мой потрясающий чернявый демон, замирая в миллиметре от моего лица и посылая по моему телу горячие токи.
Мы в офисе, где полно людей. Я разозлила своего Железного человека. Но среди его злости сыплются искры, и я ощущаю их. Он хочет мои губы, я это чувствую. Он смотрит на них, и тело сводит от желания. Наши носы практически соприкасаются, его тёмная борода красиво очерчивает мужественное лицо, и я едва держусь, чтобы не положить ладонь на его колючую щеку. Когда он так горячо смотрит на меня, так возбужденно и темпераментно, я теряю контроль над собой.
Адону бодро сглатывает слюну и тянется через меня, закрывая дверь за моей спиной на замок.
* * *
Мы в кабинете Железного, вдвоём, и я так рада, что он рядом: сердце лупит паровым молотом, тёмные круги плывут перед глазами и кровь приливает к щекам, покрывая их алым цветом. Ох уж этот загадочный щелчок замка за моей спиной.
— Ты тратишь моё время, нянечка. Я мог бы сделать очень-очень много полезных дел. Позвонить в Америку, выпить кофе, выбрать клетку для попугая, о котором так мечтает Каролинка, ну и отмутузить грушу в офисном спортзале, представляя, что это башка Ильина.
Хихикнув, продолжаю любоваться им. Мой могучий Адону, с колючей бородой и горячим дыханием почти у виска. Так близко, так горячо.
— А давно ты его знаешь? Этого Льва Ильина? — бубню, залипая на закрывающей мне свет крупной фигуре, не задумываясь, совершенно без задней мысли спрашиваю первое, что приходит в голову.
Ну ладно… Не совсем не думая, всё-таки желая чуточку позлить своего Железного. Конечно же, немножечко. Он такой горячий, когда ревнует.
— Ну давай ты ещё будешь про него расспрашивать! — моментом мрачнеет Железный, рывком прижимая меня к себе.
— Нет, ну любопытно же, что за человек.
— Маш, не буди во мне никому не нужные фантазии и желание закатать Ильина в асфальт!
Сейчас больше всего на свете мне хочется обвить руками его мощную шею и гладить, трогать сильные плечи, повиснуть на нем, как на широколистной бамбуковой пальме.
— Ого, а ты, Валерий Германович, из тех мужчин, что не дают своей девушке ни вздохнуть, ни, я извиняюсь, издать дурной запах?
Адону, рассмеявшись, подхватывает меня и несёт к своему столу.
Как и у себя дома, он не позволяет мне что-то решать. Большой и сильный мужчина здесь главный. Внутри такая радость, что хочется обнять целый мир. Но обнимаю я его, и этого достаточно. Кажется, конфликт исчерпан. Мы слишком хотим прижиматься друг к другу, чтобы ссориться по всякой ерунде. Ну подумаешь, он отписал полцарства своей бывшей, а я съездила домой к незнакомому красавцу, где выпила с ним бодрящего чаю. С кем не бывает?
Я снова не успеваю охнуть, ощутив на себе всю силу и мощь мужского тела и, зажмурившись, открываю глаза только когда он плюхает меня на стол, предварительно скинув с него важные бумаги с печатями и вензелями. Вокруг так много вещей, говорящих о нём, что голова кружится от любви и нежности. И ковер такой выбрал бы только Валерий, и стеллаж с полками, и даже кресло в его стиле.
— Угу, и к мужчине-гинекологу тоже нельзя! — вероломно вламывается в моё личное пространство Валерий, коварно вклиниваясь между моих бёдер.
Теперь я сижу на его рабочем столе, а он стоит напротив, и мы утюжим друг друга руками, крепко прижимаясь. Я уже не понимаю, что мы делаем, опасно это — ласкаться в рабочее время с генеральным.
— А к маммологу? Валера, мне как раз недавно посоветовали отличного мужчину-маммолога, — на выдохе, страстно закатывая глаза.
— Ты с ума сошла?! Маша?! — Немного отстраняется и тут же возвращается обратно. — Ну какой, к чёрту, мужчина-маммолог? Это же придётся показывать ему свои…
— Да-да, Валер, холмы женских прелестей, я знаю.
Как будто в подтверждение своих слов о том, что мне ничего теперь нельзя, Валера кладёт руку на одну из моих округлостей и от души мнёт, заставляя вздрогнуть от сладкого безумия и моментально накатившего морока.
— Почему у тебя мокрый свитер?
— Мы искупались в его личном бассейне, Валер, отчего же ещё, — опасно шучу и глажу крепкую мужскую спину с шикарным рельефом и неописуемой твердостью.
— В одежде, что ли?
С удовольствием сжимая каменные плечи, выгибаюсь, как бы подсказывая, что именно ему нужно со мной делать.
— О да, нас скрутило страстью, и мы отлично поплавали в бассейне, полном пузырьков и пены.
За последние слова я получаю смачный шлепок и скорость наших прикосновений в разы увеличивается. Как же ревность его злит и одновременно заводит. В ушах начинает гудеть, Валерий сгребает меня, лапает, гладит и стискивает бёдра. Джинсы сейчас очень мешают.
— У Ильина есть только маленький надувной бассейн, Машунь, сомневаюсь, что вы вдвоём туда бы поместились.
Валера тянет с меня влажную шерсть и майку, сразу с лифчиком. Как хорошо, что куртку я сняла в приёмной.
Набрасывается на голое по пояс тело, жестоко и больно целует, царапает бородой мои щёки, скулы, шею и подбородок. Очень чувственно и сладко прикусывает мочку ушка. Слегка притормаживая себя, чтобы я сошла с ума окончательно.
— Никогда не занимался этим в рабочее время, нянечка, ты хоть представляешь, что творишь со мной?!
В его движениях появляется дикий, бескомпромиссный напор, он стягивает с меня джинсы, оставляя в трусах. Новость, озвученная им, взрывается в мозгу миллионами ярких огней.
Это что же такое получается, товарищи? Это что же, он Тоньку-гиену, в девичестве секретаршу обыкновенную, в своем офисе никогда, ну прям ни разу? Мама моя дорогая! Прижимаюсь к нему ещё крепче. Мой родной, мой любимый, мой сладкий… Мое ласковое чудище, мой шикарный монстр. Счастье моё темнобровое!
— Мы переоденем тебя в мою рубашку, у меня есть парочка в шкафу.
Бессовестно трусь, как дурочка, как скудоумная дурында и шотландская вислоухая в осенне-весенний период.
Тонька не сводила его с ума, как я! Тонька не смогла раскрутить его в офисе! Ххах! Лузерша выпендрёжная! Так и хочется выбежать сейчас в приемную — как есть, без трусов — и показать ей средний палец.
Я так счастлива. Но продолжаю подогревать его злость, потому что когда Валерий Германович ревнует — он сплошной кипяток!
— И что Лев за олигарх такой, Валер? Что у него даже бассейна нет?
Адону останавливается и смотрит на меня чёрными глубокими глазами из-под бугристых, густых бровей. В его взгляде плещется пламя. И в следующую секунду, испытывая ревность и явно гневаясь на то, что я в такой момент говорю об Ильине, Адону делает меня своей.
Я притягиваю его, кусаю свои губы, с жаром выстанывая его имя.
— Валера, Валера, Валера!
И это так правильно, что я цепляюсь за его плечи, поскуливая как щенок, судорожно хватая ртом воздух, моля всех богов, чтобы это никогда не заканчивалось. Вот прямо сейчас — после пережитого стресса и приступа ревности, гнева и ожесточения друг к другу — нам не хватало этого порочно-грубого…
Чтобы доказать нам обоим, что их разговоры с Тоней это ерунда, поездка со Львом ничего не значит, а мы с ним вот такие: страстные, горячие и безумно влюбленные друг в друга. В бедро впивается дырокол, и я, не глядя, отшвыриваю его рукой в сторону. Слышится грохот и Адону возмущенно шипит мне в ухо.
— У Ильина нет бассейна, зато есть спа-комплекс, состоящий из гостевого домика и крытого бассейна с баней и комнатой отдыха.
Как он смог это выговорить? Ума не приложу. Всё-таки он потрясающе умный и невероятный мужчина.
— Вау! — выдыхаю я с притворным восхищением.
Но на самом деле мне плевать на Ильена и его спа-комплекс. Адону наклоняется и неожиданно сильно кусает меня за нижнюю губу. А нечего "ваукать" на чужие спа-комплексы. И я дрожу. Льну к нему ещё сильнее, с жаром подаюсь вперед и начинаю умирать: очень сладко, сильно и безумно долго. И в этот же миг Валера гибнет вместе со мной.
Дальше я пропадаю, погружаясь в полуобморочное, разрушительное и сказачное состояние, когда уже непонятно: то ли я ещё не сдохла, то ли уже упокоилась и воскресла несколько раз подряд. Но абсолютно точно испарилась, кончилась и задохнулась от любви.
Отпускать я его не хочу. Адону так и стоит возле меня. Очень тяжело дышит, нечленораздельно шепчет на ухо, а когда мне удается разобрать смысл его слов, я смеюсь, потому что, кажется, впервые в жизни слышу, как Железный по-настоящему, по-мужски грубо матерится.