Глава 3

Неделю спустя я нервно смотрю на часы, стараясь не психовать и не повышать голос на дочь. Стучу ногой по полу, истерично гипнотизируя стрелку на циферблате. Каролинка ест свою овсяную кашу очень медленно. Зачерпывает чайной ложечкой липкую жижу и неспешно пережëвывает, как будто гоняет по проселочной дороге на жигулях дедовской модели. Если мы опоздаем на автобус, то я не успею к Гошиному пробуждению, и Луизе придется умывать ребенка самой. А она это очень не любит. Почти так же, как надевать сыну шапку на прогулку или стричь орущему Гоше ногти.

— Каролинка, счастье моё, поторапливайся, пожалуйста, а то мама не успеет на работу. И ещё. — Начинаю кормить её сама, проталкивая ложку между губами малышки. — Юлия Вячеславовна просила меня вечером подойти в группу для важного разговора. Что ты опять натворила, радость моя?

Дочка расплывается в широкой, полубеззубой улыбке, устремив на меня дерзкий взгляд.

— Один беспесипивный кавалел вызвал во мне лаздажение, и я отлезала ему волосы.

У меня аж кофе комом во рту застревает, хотя технически это невозможно, напиток-то ведь жидкий. Закашлявшись, смотрю на дочь с подозрением.

— Так, стоп, — едва выговариваю я, захлебнувшись. — Какой кавалер? Откуда ты знаешь это слово? Бесперспективный?

— Беспесипивный, — деловито поправляет меня Каро, будто это я неправильно говорю, а не она.

Ей ещё пяти лет нет, а она уже ведёт себя как будто умнее всех. Совсем, как… Перед глазами встаёт ухмыляющийся фронтон Железного. Да ну прям. Глупость какая. Не отец он нам.

— Ладно, сейчас проблема не в этом, — зажмурившись, мотаю головой, пытаясь вспомнить азы науки управления гневом. — Чем ты отрезала пареньку волосы, и как вообще, — сглатываю треклятый кофе, — как ты до этого додумалась? И много ли отчекрыжила?! — верещу я. — Его шнурки, — поправляю себя, продолжая визжать: — Его родители подадут на нас в суд!

— Что такое сут, и что там нам дадут?! Конфеты, что ли? — зевает Каролина, заглатывая очередную ложку каши. — Отлезала во сне. Днём спать — фу. Сто непонятного? Ну у нас же есть ножЫцы с тупыми, — смеётся, — тупыми, как этот Егор, кАнцами.

Мне прям нехорошо становится. Живот пучит, и вообще.

— Каролинка, нас уже выгнали из предыдущего садика за то, что ты облила краской Арнольда.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не отшлепать еë.

— Арнольд — он был беееее, — вытягивает дочурка язык, — лазмазня колоче.

— Каролинка, ты — бандитка!

— Я холощая девочка, всё?! — Подрывается она и начинает танцевать, дергая себя за косички.

Не могу сдержаться и начинаю смеяться.

— Там мало, мама, не бойся.

— Но Юлия Вячеславовна вызвала меня!

— Она поникеса, как и ты!

Паникëрша её воспитательница или нет, мы разберемся позже. Вскрикнув, я начинаю собираться. Теперь мы точно опоздаем. Ношусь по квартире, как Карлсон, потерявший пропеллер. Хитренькая Каролинка, зная, что провинилась, всячески мне содействует. Куртку натягивает сама и даже в кои-то веки завязывает шнурки. Готовая ждёт возле двери, натянув на плечи рюкзак-зайку. Ну вот не могу я на неё долго злиться. Моя ведь от кончиков пальчиков на ногах до кончиков волос на голове. Люблю так, что аж сердце сводит.

Ехать приходится на такси. Стоимость поездки до загородного дома Петра влетает мне в копеечку. Но я успеваю добраться до Гоши вовремя, предварительно забросив свой неуправляемый комочек любви в сад. Родителей стриженого Егора, как и самого парня со слегка покоцанной чёлкой, я вычленяю безошибочно. И, пообещав им разобраться с непослушной дочерью, быстренько возвращаюсь в оранжевый опель с шашечками.

Луиза встаёт позже, когда мы с Гошей, позавтракав, выходим на прогулку. Во второй половине дня она изъявляет желание устроить шопинг-тур по местным бутикам, а мы с её сыном отправляемся в детский развлекательный центр. Он расположен на том же этаже, что и кафе, в котором мы с Гошей и его мамой планируем перекусить. Спустя три часа Луиза возвращается.

— Здесь сегодня просто космические скидки, — щебечет Луиза, размахивая пакетами.

Она довольна как слон и выглядит невероятно красивой. А я, кивнув и разулыбавшись, выкарабкиваюсь из кучи пластиковых шариков. Как же я здесь задолбалась! Почти что сдохла, в то время как она примеряла шикарное белье и присматривала для себя новые шарфики с перчатками.

— Надеюсь, вам удалось купить всё, что вы хотели?

— Купить всё, Машенька, увы, невозможно, — нараспев повторяет Луиза, рассмеявшись, — но я стараюсь. — Обмахивает себя руками. — Мне срочно нужна доза чего-то французского и игристого, отпраздновать удачные покупки. Феденька, — подзывает она своего телохранителя, — не могли бы вы отнести пакеты в машину, а мы пока сделаем заказ.

И пока Луиза, передавшая мою годовую зарплату в виде бумажных кульков здоровенному качку в узких, лопающихся на седалище брюках, исчезает в кафе, я пытаюсь совершить побег из гестаповской игровой зоны. Устав как собака и закинув язык на плечо, я изо всех сил умоляю её сына покинуть изуверскую пытошную, набитую тоннелями, горками и батутами. Но Георгий Петрович, он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же Жора, активно этому сопротивляется, дрыгая ногами и разрываясь от сумасшедшего крика. И слава богу, что кафе от кандальной отделяет фонтан с цветочными композициями и полностью прозрачная стеклянная перегородка.

Гоша всё ещё возмущается, а я замираю, глядя на то, как к моей хозяйке подходит Антонина. Выглядит самка гиены более чем прекрасно. Даже и не скажешь, что её надо было спасать неделю назад. На ней опять что-то белое и сияющее. А я, скрючившись в позе «Зю» и спасая Гошу от попытки облизать бетонный пол языком, тайком за ними наблюдаю. И всё бы ничего, и вроде бы Антонина за стол Луизы садиться не собирается, но в какой-то момент обе женщины оборачиваются.

И мне отчего-то становится очень грустно и ещё больше обидно за своё сволочное одиночество. Потому что через стеклянную перегородку, фонтан и цветочные композиции хорошо видно, как к женщинам подходит невыносимый и вместе с тем до тошноты привлекательный господин Адону. И в руках у него большой букет алых роз. Для Антонины, естественно. ***

Хочется лечь и больше не вставать, до такой степени я выдохлась, ползая за Гошей по развлекательному центру. Но, если я устроюсь возле этого изысканного фонтана, охрана меня не поймёт.

Гошеньку я тащу в кафе практически волоком. Он весьма недоволен тем фактом, что пришлось прервать его дикие игрища. Малышам очень весело в подобных местах, но останавливаться они ещё не умеют. Его мама на нашу борьбу внимания не обращает, она улыбается, мило беседуя по телефону.

— Я могу в туалет сходить?

— Да, конечно, Машенька, идите, — не отрываясь от разговора, добродушно лопочет Луиза.

Как бы ей намекнуть, что во время моего отсутствия необходимо внимательно следить за Гошей, а то ведь убьётся ненароком. Ладно, в конце концов, она же мама, а не я.

Быстро делаю свои дела, потому что очень сильно переживаю за Гошу. Я безумно привязалась к этому мальчику. Он такой добродушный и весёлый, правда, немного упрямый, но это даже хорошо для современной жизни. Собираясь вернуться к столику, я смотрю в сторону моего работодателя и застываю у пальмы, наблюдая следующую картину. Охранник Федор приблизился к Луизе и что-то активно шепчет ей на ухо. Они хихикают, и эта куча мышц с головным анализатором как у коалы (мозг этого животного чуть больше грецкого ореха — примеч. автора) что-то игриво курлычет ей на ушко, наклонившись уж слишком близко. Ну блин, с хозяйкой так не разговаривают.

Вцепившись в ствол пальмы, я продолжаю следить за происходящим.

— Какой кошмар! — произношу вслух, осуждая происходящее.

— Ну и что вы здесь забыли? Можно узнать?

Вздрогнув, дергаюсь, узнав глубокий тембр голоса. Разворачиваюсь и тут же натыкаюсь на взгляд тёмных как ночь глаз. Сердце почему-то пускается вскачь. Становится жарко, потом холодно, потом снова жарко. А ещё я отчего-то глупо радуюсь, что рядом с ним нет сияющей Антонины.

— Мы с Гошей были в развлекательном центре, потом вместе с его мамой отправились в кафе, дальше я пошла в туалет, — мотнув головой и зажмурившись, зачем-то отчитываюсь. — А вам-то какая разница, и что здесь делаете вы?

— Вы следите за своей хозяйкой, — грозно прищуривается Адону, сверля меня взглядом надзирателя концлагеря.

— Ничего я такого не делаю, — скрещиваю руки на груди и снова смотрю на Адону. — А вот вы явно не в тему возле женского туалета. Подозревала, что у вас мноооого грязных секретиков, но заглядывать в дамскую уборную — это совсем фи, Адону.

Валерий Железный Германович смотрит на меня и дует ноздри, как застоявшийся в стойле конь.

— Антонина ждала меня в этом кафе и забыла шаль, мы собирались поехать в другое место, — поясняет, поднимая руку с какой-то цветастой тряпкой и подсовывая её мне под нос, как будто у меня близорукость, дальнозоркость, миопия и расслоение сетчатки в одном флаконе. — У нас сегодня годовщина.

— Соболезную, — отвечаю я.

Потеряв к чернобровому великану интерес, отворачиваюсь к своей пальме. И в этот момент, когда я уже планирую оставить гонителя с греческой фамилией позади, вижу, как телохранитель крадет у Луизы поцелуй. Он ждёт, пока Гошенька уронит игрушку, полезет за ней под стол, и присасывается к её губам, как энцефалитный клещ к открытой коже на лесной поляне.

— Вот же зараза! — охаю я, прижав ладони к губам. — При ребёнке! Я должна всё рассказать Петру! — Делаю я решительный шаг из-за густолистой мохнатой пальмы.

Но как бы я ни дергалась, всё равно остаюсь на месте. Очевидно, меня кто-то держит.

— Эй, — смотрю я на лапищу Адону, сжимающую моё предплечье. — У вас же годовщина, там Антонина сейчас простынет и снова загремит в больницу без своего носового платка, а вы других женщин лапаете.

— Я отпущу вас, когда вы успокоитесь.

— Я спокойна, как древний дракон, спящий на своих сокровищах и мечтающий откусить вам конечность! Пустите меня сейчас же, Адону, а то я заверещу.

Железный щурится, но продолжает меня держать, вот же прицепился.

— Вы никому ничего не расскажете, нянечка, потому что вы не полиция нравов, а Гошина воспитательница.

— Вам нравится меня трогать? — моргаю я.

Адону смеётся, как будто это прям вообще нечто невероятное.

— Вы должны пойти и сделать свою работу, а не маятся дурью.

Я наклоняю голову к плечу.

— Вы что-то не договариваете, благодетель вы наш. Всё-таки подсматривали в туалете? — злорадствую.

Адону громко выдыхает. Снисходительно так, будто у меня не все дома.

— Луиза моя кузина, и мне не нужен их развод.

— Вы продажный чурбан! — забавно топаю ногой.

А Адону снова смеётся, словно лет мне, как Гоше, и я ем песок в песочнице. Высвободив свою руку из его цепких лап, я на секунду притормаживаю.

— Если вы расскажете про Фёдора и Луизу, я поведаю боссу про вас и Антонину.

Мои глаза раскрываются шире, я возмущена до предела. Он меня обставил! Если он донесёт Петру, то меня точно уволят. Богатые поддерживают богатых. Никто не встанет на сторону несчастной нянечки, тем более если Луиза кузина Адону. Но сейчас меня бесит другое.

— Вы знали о том, что они любовники?! — кривлю рот, явно не добавляя себе шарма.

— Ну я же не слепой и вижу, когда мужчина и женщина спят друг с другом.

— А Пётр, значит, не видит?

— Пётр давно не смотрит на Луизу.

— Зачем же они тогда живут вместе, Шерлок?

— Вы забавная, нянечка.

Опять он за своё. Театрально закатываю глаза. Вот почему он со мной так разговаривает, будто я щенок из первого помëта? Я, между прочим, взрослая женщина.

— А живут они вместе, нянечка, потому что есть много «но».

— Это очень грустно.

— Это их дело.

— Ну да, Пётр ведь тоже гуляет. И всё равно это ужасно.

— Не ужаснее, чем обливать соком незнакомых людей в ресторане.

Адону ухмыляется, будто поймал мою лохматую башку сачком для бабочек, а я снова хмурюсь, глядя на него искоса. Вот же скользкий, чешуйчатый гад. Ну погорячилась, ну с кем не бывает.

— Идите, нянечка, и займитесь наконец воспитанием моего крестника. — Выталкивает меня из-за раскидистой пальмы Валерий Железнович.

И я почему-то повинуюсь. Но иду неохотно, будто голову в петлю совать. Теперь не могу смотреть на Луизу спокойно. И хотя это действительно не мое дело, я уже знаю, что она вовсе не образец порядочности, а порочная, гулящая баба.