Глава 4

Я толкаю качели, и Гоша с хохотом взлетает вверх. Ему весело, и я довольно улыбаюсь. Сегодня день рождения Луизы, и подготовка идёт с самого утра. Нарочно увела мальчика подальше, чтобы не видеть, как телохранитель Феденька помогает хозяйке с оформлением дома. Вот жутко меня это коробит, как будто я сотрудник полиции нравов. В ресторан прекрасная изменница ехать не захотела, изъявив желание отпраздновать дома, в семейном кругу. Ещё бы, в каком-нибудь «Майдане» Федю за стол не посадишь. А тут можно. Он ведь свой, и другие толстосумы присутствие челяди за столом не осудят.

Толкаю качель резче, исподлобья наблюдая за тем, как воркуют влюбленные, встречая на крыльце очередную порцию десертов из ресторана.

Острое чувство справедливости не даёт мне покоя. Хозяин купил ей в подарок дорогущее колье, а она ему рога наставляет, как у носорога, только белоснежные, гладкие и отполированные.

В кармане пиликает телефон, а я себя уговариваю:

— Не моё это дело, не моё. Потеряю работу, и жрать будет нечего. Пусть делают, что хотят.

В мессенджер приходит сообщение от лаборанта Юрия. Моя новая попытка завязать отношения. Всё бы ничего: и Юра довольно милый, и познакомились мы в очереди в дискаунтере, а это значит, что он парень экономный и хозяйственный, что в семейной жизни пригодится. И, судя по всему, мужчинка неплохой. Разговаривает культурно, кольца нет, вредных привычек тоже. И это замечательно. Только вот есть сразу два «но». Когда мы с ним беседуем, я не могу отвести взгляда от проплешинки на его правом виске. В этот момент я могу думать только о хреновой работе его парикмахера. Ну дрогнула рука и отхватила немного больше. Но время идёт… А проплешинка остаётся, и меня это серьезно беспокоит.

Ну а второе «но»… Я разворачиваю его селфи. И вздохнув, снова сворачиваю. Помощник училки по химии в — адцать какой-то там школе всегда одет одинаково. И когда я говорю одинаково, я имею в виду повторяющуюся изо дня в день одежду. Он носит серую, цвета крыла пищевой моли рубашечку и джинсо-брюки, когда-то чёрные, теперь графитовые с потёртостью. И вот такие селфи он присылает мне каждый день. Нужно понимать, что я не помешана на шмотках и считаю, что каждый волен одеваться, как ему нравится. Но с младшим техническим сотрудником химической лаборатории в школе на Ермолаевской мы знакомы уже две недели, и в его наряде ничего не меняется. Мне не даёт покоя мысль, что он никогда не стирает одежду. Но я надеюсь, что иногда он все же забрасывает свою серенькую рубашку и фантомно черные брюки в стиральную машину. И после получасового режима быстрой стирки развешивает их на змеевике, ну а к утру они высыхают.

Ведь селфи он присылает и в выходные дни тоже. А в гардеробе ничего не меняется. Чередуются только зеркала: одно домашнее в деревянной раме, другое — в лаборатории без оправы вовсе. Прислав очередной свой фотоснимок, Юрий приглашает меня в кафе-мороженое. Выбор, прямо скажем, весьма неоднозначный для двадцатисемилетнего взрослого мужчины. Но, может быть, ему действительно очень сильно нравятся пломбир и эскимо, и он желает разделить со мной минуты радости. Увы, вечеринка у Петра и Луизы намечена на семь часов вечера, и меня попросили остаться подольше, поэтому от возможности полизать шарики в компании парня, умеющего подготавливать к уроку стëклышки, препараты и пробирки, приходится отказаться.

Каро я на сегодня отвезла к моей лучшей подруге Иванке, у них большой дом, двое деток, тоже есть няня. Когда-то я сидела с их сыном, теперь они помогают мне с дочерью. Кстати, именно Дима, муж Иванки, профинансировал моё ЭКО и даже отказался от возрата долга, когда я смогла его вернуть. Семейство Красинских — крëстные моей дочурки, и я им за многое благодарна.

Тем временем к дому начинают съезжаться гости. Я даже рада, что на мне форма, а не что-то своё, настолько шикарны наряды у этих людей, собравшихся отпраздновать день рождения «по-семейному».

Детская площадка находится чуть вдалеке от центрального входа, и я с удовольствием наслаждаюсь приятным скрипом качелей.

Лучше так, чем брокерство-шмокерство и Тайланд с подъюбочными сюрпризами. Но Гоша объявляет, что замёрз, и мне приходится тащиться с ним в сторону дома. Вот же свинство.

Большинство мужчин и женщин, прибывших на мероприятие, я уже видела раньше, хотя есть и новые лица. Все они несут букеты, и гостиная медленно превращается в цветочный магазин со всеми вытекающими. Ощущение такое, будто сегодня здесь проходит частный концерт любимца женщин всех времён и народов по имени Стас, причём последнее его, завершающее карьеру, выступление, и сам он практически при смерти, так много гости притащили сюда цветов, корзин и композиций.

Мы с Гошей могли бы тихонько проскользнуть наверх, но Жора в кои-то веки хочет к маме. И пока он обнимает Луизу, сидя у неё на коленях, я выгляжу как никому ненужная наложница императора, к которой правитель давно уже остыл, и всё, что ей доверяют, — это махать за его стулом опахалом.

Как можно тщательнее сливаюсь со стеной. Могу поспорить, сейчас хозяйка отпустит Гошу, и начнётся соревнование: у кого подарок дороже.

Но судьба в очередной раз поворачивается ко мне жо… Потому что в гостиной, широко улыбаясь и втаскивая внутрь очередной веник, появляется Адону со своей самочкой. Пуф, блин, я что-то сразу не сообразила, что он тоже здесь сегодня будет.

Одернув свою серую робу с воланчиками, я стараюсь не слишком любоваться крепкими плечами и широкой грудью Железного. Но всё равно смотрю, взгляд отвести не получается. Вот если бы лаборант Юрий хоть на капелюшечку, хоть на крохотулечку был внешне похож на Адону, я бы ему простила всё. Даже то, что он никогда не переодевается. И моментом выскочила бы за него замуж, не раздумывая.

* * *

Опускаю голову и рассматриваю носки рабочих балеток. Я здесь по делу, а разглядывать гостей вообще неприлично. Мне платят не за это, хотя я неожиданно сильно сгораю от любопытства понаблюдать Ведьмака и самочку гиены в отношениях. Почему-то мне кажется, что, несмотря на вздорный характер, как мужчина, Адону свою женщину никогда не обидит. Но я сдерживаюсь, в конце концов, я должна переживать, что Антонина меня узнает и устроит спектакль, а не думать о том, режет он ей мясо на кусочки во время обеда или нет. Цветочки вон точно дарит.

Гоша спрыгивает с маминых коленей, и Луиза просит меня отвести ребёнка наверх. Мы поднимаемся по ступеням, моем руки и задорно обсуждаем, чем бы заняться. Гоше активно не нравятся гости и то, что мама не играет с ним в игры, а только разговаривает, смеётся и пьёт. И ещё день рождения предполагает клоунов и единорогов, ну или хотя бы маленького пони, но никак не толпу «муЗиков». В общем-то, я с ним согласна. Эти расфуфыренные дядьки мне тоже не нравятся. И клоуны бы сейчас не помешали, но имеем, что имеем. Ужинать ещё рановато, поэтому я звоню Татьяне и прошу её приготовить полезный перекус для малыша. Обычно она нарезает ему фрукты и поливает их йогуртом. Я слежу, чтобы малыш питался правильно, согласовывая меню с его отцом, правда, иногда Луизу, как и самого Петра, заносит, и они начинают подсовывать ему конфеты, завоевывая расположение ребенка.

Нагулявшись на улице и проголодавшись, Георгий капризничает. А Татьяна, замотавшись с гостями, явно про нас забывает и перекус не несёт. Взяв Гошеньку на руки, я аккуратно спускаюсь вниз. Оставлять его одного боюсь, а трубку домработница не берет. В гостиной орёт громкая музыка, её перебивают возгласы и смех гостей. На нас с малышом никто не обращает внимания, кроме темноглазого шайтана, невесть откуда взявшегося поблизости. Повисает пауза, как если бы мы не ожидали увидеть друг друга, но оба об этом думали. И, залюбовавшись его гадким, но очень красивым лицом, я оступаюсь.

— Аккуратно, — дёргается Адону в нашу с Гошей сторону.

Ну почему он такой завораживающе отвратительно прекрасный вурдалак?

Адону подхватывает у меня из рук малого, не такого уж и лëгенького, кстати, и останавливает процесс падения, не давая нам обоим убиться. Я успеваю ухватититься за перила. И мы с Валерием Ведьмаком Германовичем смотрим друг другу в глаза. Между нами возникает неловкая пауза, о которой мне с Юркой-лаборантом только мечтать. Сильнейшая липкая химия протягивает нити, скручивая и без того напряжëнное тело жгутом. Чувствую, как бешено, почти впадая в истерику, колотится сердце в груди.

Да ну? На фиг надо! Чур меня!

— Спасибо, — хриплю, прочистив горло и отбирая у Железного ребёнка.

Стараясь не думать о том, что это такое сейчас между нами произошло, двигаю ногами вперёд. Ерундистика какая-то. Внутри настолько жарко, что от эффекта неожиданности и какой-то странной сдавленности, я не знаю, куда себя деть и куда мне идти. Как-то неловко и глупо себя ощущаю. Во-первых, забываю, где работает Татьяна. И работает ли она на кухне в принципе. И главное, где эта самая кухня находится.

Ставлю Гошу на пол и, растерявшись, иду за ним. Там я без преувеличения минуту вспоминаю, как зовут Татьяну, и, улыбнувшись как самка мойвы, встретившая самца во время нереста, сажусь на стул, пытаясь пропихнуть ноги в какую-то жердочку. Зачем мне это? Не знаю. Было бы неплохо сейчас стукнуть меня по лицу для профилактики.

— Нянечка, вы не ушиблись? — звучит хриплое у меня за плечом. — Мне показалось, вы подвернули ногу.

Пугаюсь. Никак не могла предположить, что Железный пойдёт за мной удостовериться, что всё в порядке. Смотрю на него стрекозой, встретившей смертоносную цаплю, и теряю часть своего остроумия.

— Все детали моего организма на месте, Валерий Германович, вам не о чём беспокоиться.

— Я за вас с Гошей испугался. Вы реально могли переломать все руки и ноги на этой лестнице. Я говорил Петру, что она слишком крута, особенно для ребёнка.

Таня кормит Гошу, а я оглядываюсь на нашего спасителя, и тут вдруг случается нечто невероятное. Адону мне улыбается. И улыбка у него оказывается настолько ослепительной, что, мне кажется, я даже покачиваюсь под силой впечатления. Словно получаю контрольный выстрел в голову. И этот костюм синий… И белоснежная рубашка, так томительно контрастирующая с чёрными волосами. Господи ты Боже мой, как же сильно ему идёт его одежда.

Пфу блин, да что со мной сегодня такое? Возьми себя в руки, тряпка. Надо срочно Юре-лаборанту позвонить, пусть пришлёт мне еще одно привычно серенькое сэлфи. Юра, серый и никаких контрастов! Отличный девиз для нерестящихся мойв.

— Валера, я тебя потеряла.

Услышав голос гиены, я утыкаюсь взглядом в стол и начинаю отчаянно разглядывать свои ногти.

— Иду, — отвечает Железный.

— Я уже соскучилась. — Уверена, она жмëтся к его локтю.

Тут со стула спрыгивает Гоша и, оттолкнув неприятную тетеньку с дороги, тянет меня за руку.

И чёрт меня дергает, проходя мимо, поднять на гиену глаза. Потому что в надежде на её тупость, я явно недооцениваю её память.

— Валера, это ведь та баба, что облила меня в ресторане! — объявляет она совершенно другим, совсем не ласковым голосом.

* * *

— Валера, это ведь та баба, что облила меня в ресторане!

Я цепенею. Антонина возмущена, это чувствуется по трепету её кожи, по судорожным движениям пальцев, которыми она дёргает и щиплет плечо своего мена.

Мы с Адону переглядываемся. Он мрачнеет, но, в отличие от моего, цвет его лица не меняется. И наложившим в штаны он не выглядит, а вот я — вполне себе. Лучше не садиться, а то мало ли что. Страшно представить, как сильно будет плакать Гоша, если меня сейчас поволокут за шкирку на улицу.

Валерий Германович смотрит на меня сурово и мучительно долго. Ну конечно, какой тут может быть выбор? Ради своей… Где-то внутри застревает это слово… Но я пытаюсь ещё раз. Ради своей любимой женщины Валерий сейчас сдаст меня с потрохами и будет прав. Просто тем, что будет на её стороне. Я бы наверное разочаровалась, если бы он поступил иначе. Ведь они же в отношениях. А я? А я — просто я. И у меня ни разу не было годовщины ни с одним существом мужского пола. На глаза наворачиваются слезы, становится безумно жаль себя и наши с Гошей приключения, но я держусь.

Железный любит её, скоро они поженятся, а перед этим, ради неё, он подвергнет меня публичному позору. Ну конечно, что это за любовь, в конце концов, такая, если ты не мстишь за принцессу, сметая всё на своем пути? Вон, король Англии оставил престол ради жизни с любимой женщиной. А один американский писатель, имя которого я благополучно забыла, не оставил жену даже после того, как она заболела шизофренией. Тягался за ней по стране, селился в гостиницах неподалеку от больниц и вёл активную переписку с докторами, а также сделал её прототипом всех женских образов в своих романах. Это любовь — она такая. Подумаешь, прилюдное унижение какой-то там нянечки.

— Тоня, вернись, пожалуйста, в гостиную. Я сейчас подойду.

— Что значит, вернись?! Эта баба облила меня соком и преспокойно нянчится с ребенком Петра? Валера, ты в своем уме?!

— Во-первых, прекрати повышать на меня голос. Во-вторых, не смей так со мной разговаривать. В-третьих, это не баба, а Мария — няня Гоши.

От тона, которым он говорит с ней, даже мне становится не по себе, и я съëживаюсь.

— Ты вела себя с ней высокомерно, по сути спровоцировала даму на подвиги, она лишь тебе ответила.

— Валера, ты ничего не знаешь, — пыхтит Антонина, оказывается, не только я умею возмущаться почём зря, — ты разговаривал по телефону и не слышал!

— На полтона ниже. Вы обе вели себя некрасиво, — он приподнимает бровь, наклоняя голову к плечу. — На этом я считаю конфликт полностью исчерпанным.

Антонина скрипит зубами. А я не дышу. Даже не знаю, как это можно расценивать. Ну, в принципе зачёт. Адону же мужик, и он главный. Всё правильно, а то раскудахталась Тонька как курица, сумевшая снести золотое яйцо. И мол, как здорово, что она смогла, такая она талантливая и умелая. А фиг тебе, пришёл мужик и навёл порядок.

Стоп, что?!

Он назвал меня по имени? Чувствую, как невольно начинаю заливаться краской, словно редкий щетинистый зверёк по кличке «тихий заяц», впервые высунувшийся к людям за последние тридцать с лишним лет. Слышала о таком, в зоопарке все радовались. В Непале, кажется, было дело.

Антонина оскорблëнно удаляется, активно вдалбливая каблуки в элитную итальянскую напольную плитку, а я остаюсь стоять.

Адону тоже почему-то стоит. И странное дело. В этот момент ни одна гадость мне на ум не приходит, хотя обычно проблем с этим у меня не бывает. А тут прям язык застрял в горле и не желает двигаться.

— Я вас попрошу, — неожиданно смягчает тон Железный, чем меня крайне удивляет, — держаться от моей Антонины подальше, во избежание новых конфликтов.

И при этом смотрит на меня своими тëмно-карими глазами так внимательно, будто я сейчас спорить начну и вызову его Тонечку на дуэль. Осталось только выбрать оружие.

— Маша, пошли! — Дëргает меня за подол юбки Гоша, и я, улыбнувшись ребёнку, послушно беру его теплую ладошку в руку.

В конце концов, я люблю свою работу. Она у меня замечательная.

Проходя мимо гостиной, где продолжаются праздничные мероприятия, я совершенно случайно обращаю внимание на Железного и его женщину. Адону и Антонина стоят вплотную, и его рука покоится на её талии.

Тут же звучит заунывная музыка. Микрофон берёт Луиза. Гоша очень хочет послушать маму и остаётся внизу. А мне от её песни на душе становится тоскливо, и почему-то кажется, что нет конца этому завыванию, что нытьё именинницы как вечность: неизвестно где начинается и неизвестно когда закончится. И надо бы хлопать, да настроение портится, и руки сводит какой-то непонятной судорогой.

* * *

Песня Луизы всё никак не заканчивается, проникая своим надрывным нытьëм прямо под кожу головы, до самого мозга костей, словно вилкой в извилинах ковыряется. А текст, боже мой, какой до обнимашек с унитазом слезливый текст. Просто на розовой водичке замешанный. Печальная баллада о любви, не имеющей ни настоящего, ни будущего, песня об унылой, но неутолимой жажде быть вместе. Это про них с крепышом Фёдором, что ли? Представляю, как она гладит восемь пластиковых кубиков его пресса и бицепс пятьдесят сантиметров в диаметре. Роковая страсть, горькое влечение и непрочная, как одноразовая посуда, любовь. Сегодня вместе, а завтра узнал негодник муж — и тут же врозь. Аж в носу защипало от трагизма и нежности ситуации.

Но несмотря на всю душевность момента, я бы всё-таки сделала звук потише. Видимо, хозяйка дома для себя решила, что если петь громко, то народу понравится больше. Насколько я слышала, в прошлом году Пётр покупал ей целый концертный зал для выступления. Меня искренне интересует вопрос, платил ли он зрителям, или их загнали на шоу какие-нибудь социальные службы по профсоюзной линии.

Если я не уйду отсюда в ближайшие десять минут, то просто оглохну, лишившись очень важных для меня барабанных перепонок. Поворачиваю к себе малыша и присаживаюсь на корточки, заглядывая в чистые голубые глаза. Гоша такой хорошенький, обожаю его.

— Послушаем мамину песню и пойдём наверх, ок? У нас есть очень важное дело: мы должны построить огромную башню из лего, до сааааамого потолка, — развожу руки, демонстрируя размер.

— Лады, — смеётся малыш и падает в мои объятия, прижимаясь хрупким тельцем.

Гоша мне очень нравится, он не слишком похож на своих родителей. Как-то проще, более открытый и доверчивый, наверное, пошёл в кого-то из дальних родственников. Милый, улыбчивый и очень добрый, он искренне привязался ко мне, а я к нему. Иногда он хулиганит, но меня это даже смешит, потому что злобы в нем нет. Обнимаюсь с ним, чувствую тепло его маленьких ручек, и становится хорошо и светло на душе. Широко улыбаюсь, искренне умиляясь нашей очаровательной дружбе.

Затем поднимаю глаза, ощущая, что за нами кто-то наблюдает. Сердце тут же подпрыгивает, разгоняясь как на пожар, и, начав бешено колотиться о ребра, отчаянно стучит у самого горла. Вот же засада! Столько кавалеров, а барабанит от взгляда демона.

«Ну-ка, успокойся, бесполезный кусок мяса!», — беззвучно ору на бьющийся в груди орган.

Смотри-ка, чего удумало! Это же Лиходей Адону. У него вон телочка есть, высококлассная, между прочим.

Рука Железного в кармане, больше не лежит на её талии. Я зачем-то обращаю на это внимание. Обернувшись, Валерий смотрит на нас с Гошей. И мне вдруг становится неловко, как бывает, когда впервые раздеваешься на пляже. Вздор и чепуха! Ничего подобного не может быть и в помине.

Отвожу взгляд в сторону, хотя несуразный трепет никак не отпускает, пробегая по моим жилам туда-сюда и путая меня своей нелепостью. Я ненароком снова смотрю на Железного, и тут Антонина, видимо, расчувствовавшись меланхоличным текстом музыкального произведения, жмётся к нему, обнимая дьявола двумя кривыми руками.

Мне аж не по себе становится. Уж так сильно она его любит. А он больше не оборачивается и не отбивается от её худосочных клешней, как будто ему нравится. Так и стоит, одаривая её голливудской улыбкой. Смотреть противно. Ну их к чёрту. А ведь они ещё и спят вместе и голыми телами ночью отираются. Фу, блин. Парочка гоблинов.

Засмотревшись на ведьмака и его самку, я теряю из вида Гошеньку. Если он начнёт мешать родителям, меня точно уволят. Стреляю глазами из стороны в сторону, Гоша нигде не обнаруживается. Я стараюсь быть незаметной, как чернила из молока. Скольжу между гостями и официантами. Озираюсь и от испуга бегаю по залу активнее. И в одном из проходов натыкаюсь на подвыпившего друга Петра. Если мне не изменяет память, он депутат в Государственной думе. А ещё в его похотливом взгляде читаются крайне понятные намерения.

— Поймал, — скалится седовласый, сжимая меня в объятиях.

* * *

— Поймал!

— Это очень мило, но я не падала и не убегала! И ловить меня совершенно незачем, — бурчу сдавленно, будто язык в тиски засунула и говорить не могу, только мямлить.

Прибить бы этого покрытого плесенью любителя клубнички. Давлю на его обсыпанные перхотью плечи, извиваясь как уж, энергично работая локтями и ногами. Но, несмотря на возраст, старичок ещё крепкий, держит сильно.

— Да чтоб ты провалился, седовласое дупло в пиджаке.

— Я же просто поговорить хочу. — Жмёт меня граблями «дума».

— Не тем местом вы разговариваете, дяденька.

— Ух ты, какая дерзкая. Девка-огонёк, прям чувствую.

Скалится, покашливая и подëргиваясь от нетерпения. Луиза орёт в микрофон, а я закричать не решаюсь. Работа мне по-прежнему дорога. Я тут в зоне риска, можно сказать, по обрыву ползаю туда-сюда каждую секундочку. Богачек обливаю, от олигархов рожаю, стариков своими формами привлекаю. Какой-то обезьянник с элементами психиатрической больницы.

— Да зачем я вам, прозорливец вы наш, умудренный опытом?! Вы же меня физически не потянете. — Пихаюсь. — Мне тридцати нет, я мужика по полночи из спальни не выпускаю! Инфаркт — основная причина смерти на нашей планете, вы же одной ногой уже там. Ну куда вам это дело?

— Каждый хочет любви! И солдат, и моряк, сладенькая горошинка! — По-старчески скрипя да придыхая, «дума» сцепляет руки на моей пояснице, прихватывая с ещё большим рвением.

— Неужели ваш вялый, как засохший огурец, инструмент, ещё работает в этом возрасте? — начинаю злиться, дëргая его за седые прядки.

— Милочка, пока все горячительное пили, я кроссы бегал и штангу таскал. Моя простата фору тридцатилетнему даст. Сверстники вон только на еду заглядываются, а у меня всё горит внутри как у молодого. — Теснит меня сильнее, запуская крючковатые пальцы под серую юбку. — Ну давай скорее уединимся, пока таблетка действует. Я тебя как увидел, так и глотнул. Аж в глазах темно от стойкости.

— Ах, вот оно что! — Брыкаюсь как дикая ослица, выбрасывающая из-под копыт камни. — Значит, не всё так радужно, как вы тут малюете.

И всем, главное, пофиг. Все слушают очередную песню именинницы. Вот завела долгоиграющую грампластинку. Хватило бы и одной песни.

Но в коридоре кто-то громко откашливается, предупреждая о своём приближении.

— Степан Никитич, вы превысили свои полномочия! — слышу спокойный, но очень жёсткий голос Адону.

И дышать перестаю, настолько полная тишина воцаряется у меня в голове.

— Валера, иди погуляй. Нам с дамой поговорить нужно.

— Уберите от неё руки, иначе я вам вмажу, и вы развалитесь.

Кроме респирации, у меня возникают проблемы с руками и ногами, я перестаю сопротивляться, потому что капельку в шоке. Железный бросил обнимашки с блондинистой гиеной и проследил за мной? Зачем? Почему?! Как это?! И плевать, что они с престарелым продолжают пререкаться. Все слова сливаются в интершум, я уже ничего не слышу, расплываясь в идиотской улыбке. Это так мило, просто уиии!

— Адону, ну ты же мужик, должен меня понять.

— Степан Никитич, я объявляю последнее предупреждение.

— Не советую переходить мне дорогу, Адону! Это чревато последствиями.

— А я всё же рискну.

— Пфу, блин, — отпускает меня престарелый ловелас, разжимая клешни.

Я поправляю юбку, пытаясь успокоить дыхание. Шмыгая носом, силясь избавиться от неприятного, кисловато-горького стариковского запаха деда из думы. Сейчас бы забить нос чем-нибудь другим: мужественным, свежим, морским, с нотками лесной хвои и коры дуба.

Старый озабоченный пень уходит, а я в полной растерянности мну ткань юбки, глядя Железному в глаза. Он тоже смотрит. Без тени улыбки, засунув руки в карманы. И это снова происходит… на меня нападает чувственное стремление размножаться. Вот прям как на лестнице. От этого почему-то томительно приятно и сладко в животе. И я не знаю, что сказать, куда деть руки, улыбаться или быть серьёзной. Смеяться или переживать трагедию, связанную с пенсионерским рукоблудием. Как-то всё это неловко и странно. Его чёрные глаза волнуют внутри меня струны, рождая глупую музыку. Как же хочется кинуться ему на шею, расцеловать в обе щеки и благодарить, пока язык не отсохнет.

Сбрендила!

— Милый, — зло смотрит на меня Антонина, появившаяся из ниоткуда, как ячмень на глазу, неожиданный и противный. — Опять я тебя потеряла. Больше не бросай меня, пожалуйста. Я же скучаю.

На этот раз она претензий не предъявляет, действует ловчее. Хитрая, как все остроносые и быстроглазые существа. Кивнув Адону, благодарю за спасение и тут же отворачиваюсь. Облегченно вздыхаю, увидев Гошу. Спешу к нему, тут же подхватывая малого на руки.