Глава 5

Вернувшись с фиесты на такси и устав как рабыня на галерах, я падаю лицом вниз на кровать, расположенную в гостевой комнате четы Красинских. Слышу, как прогибается матрас рядом со мной, и чую аромат кофе.

— Ты в курсе, что почти двенадцать ночи? Эта чёрная жижа в неурочное время убьёт тебя, Иванка. Она очень вредна на ночь, — бормочу в подушку.

— Мария, я не хочу засыпать, пока Дима не вернется из командировки.

— Можно пообжиматься и утром, маньяки ненормальные.

— Что плохого в том, что я соскучилась по своему любимому мужу?

— Да ничего, просто он уехал в командировку сегодня утром.

— Так сколько с утра уже прошло!?

— Угу, миллион часов пролетело, — саркастически соглашаюсь и, усмехнувшись в наволочку, продолжаю лежать лицом вниз, будто очищенное от веток бревно, брошенное возле крыльца деревенского дома.

День рождения Луизы меня дико вымотал.

— Как прошёл праздник? — интересуется моя почти что сестра.

— Ужасно утомительно и тошнотворно тухло. Не спрашивай, я не хочу вспоминать это дрянное гулянье.

— Значит, тебе понравилось.

— Нет, совершенно точно нет. Там был этот отвратительный демон Адону, чтоб его.

— Ну, этого следовало ожидать, если учесть, что он Гошин крёстный и кузен Луизы.

— Ну знаешь ли, — отлепляю физиономию от наволочки, поворачиваясь к подруге, — я своего двоюродного брата из Москвы лет пять назад видела, он мне шарик подарил с Микки Маусом, думая, что мне всё ещё десять.

— Твой кузен варит кило сосисок на ужин и работает системщиком. Ему некогда.

Пожимаю плечами и, зевнув, снова утыкаюсь в подушку.

— Итак, что мы имеем, Мария? — продолжает трепать языком подружка. — У нас есть отвратительный самец гиены из ресторана, свалившийся как нечто похуже, чем снег на голову, папка Каролины и шикарный…

— Омерзительный, — перебиваю.

— Очень красивый, — смеётся Иванка.

— Зловеще кровожадный, — поправляю подругу.

— Невероятно привлекательный, — издевается она.

— Чудовищно жутковатый крёстный Гоши.

— Да-да, тот самый Адону. Ты мне скажи, как так вышло, что это всё он?

— Понятия не имею. Спроси лучше Антонину. — Соскабливаю тело с перины и ставлю ноги на пол, отбирая у Иванки её ночную жижу для бодрости.

— Тут молока больше, чем кофе. — Покручиваю напиток. — Тоже мне кофеманка.

— Кто есть Анонина? — морщится Иванка, не обращая внимания на моё предыдущее высказывание. — Самка гиены, я полагаю?

— Мерзавка и гадюка в одном флаконе.

— Ты так активно бурчишь. Не зная тебя, подумала бы, что ты втюрилась.

— Пффф, потерять голову из-за интернетного упыря, торгующего воздухом? Нет уж, увольте, — дую губами, издавая бухтящие звуки. — Он паршивец и пакостник, мне это совершенно неинтересно. Я предпочитаю хороших парней. Добрых, открытых душой, а Адону, он…

— Ходячий разврат и интим? — приподымает Иванка одну бровь, продолжая меня поджучивать.

— Погань! — строго выпаливаю я, заставляя её от души рассмеяться.

— Я тебя обожаю, Машка.

— Что? — ухмыляюсь, пока подруга тянет меня за плечо к себе.

— Ничего. Я его погуглила, он классный! — Подруга отнимает у меня чашку обратно и заливает в себя остатки итальянского кофейного напитка, при этом улыбается, запихнув нос в глиняную тару. — И он папка нашей Каро. Ну разве не прелесть?

— И любовник нашей Антонины.

— Какая тебе разница?

— Абсолютно никакой.

— Он ведь гад.

— Нечестивый кентавр, — снова поправляю подругу.

— Может, гном? — по-прежнему ржëт Иванка.

— Нет, для гнома он слишком высокий и мускулистый, гномы такими не бывают. Адону, он, — задумавшись, — монстр, звероящер и сопун.

Иванка хохочет громче, хватаясь за живот.

— Ты неподражаема, моя подруга. Просто до слёз. Люблю тебя, Машка.

Подружка вытирает глаза. А я спокойно смотрю на неё, искренне не понимая, что такого сказала.

— Я знаешь, чего никак не пойму? — поглядывает на меня приятельница, вытирая уголки глаз.

— У? — снова зеваю, как будто обсуждать Адону для меня прескучнейшее занятие.

Я немного притворяюсь, сама не знаю, почему.

— Зачем он объявился? — щурит глаза подруга, превращая их в маленькие лимончики.

— Это ж полкан Адону, — так говорю, будто знаю его по меньшей мере тысячелетие. — Ясно зачем. Показать, кто в доме главный.

— И заодно продемонстрировать тебе свой меч-кладенец!

Снова она хохочет в голос, а я в полнейшем возмущении.

— Фу, Иванка, ну ты и пошлячка. Его фиговина меня вообще не интересует.

Подруга продолжает смеяться, а я обреченно закатываю глаза.

— Ничего такого не было. Он пришёл и заявил, что его штучки-дрючки имеют отношение к нашей Каролинке. И для своей процедуры ЭКО я чудесным образом выбрала его удивительную жидкость, благодаря которой и зародилась новая жизнь. А дальше он очень расстроился, что я — это я, и толком не объяснил, чего, собственно, хочет.

— Поживем — увидим, — не переставая, гогочет Иванка.

А я смотрю на неё и не верю своим глазам. Вот что с человеком делает счастливый брак. Раньше зануда была, не растрясти, а теперь прям хохмачка сто пятого уровня.

* * *

Следующим вечером я забираю Каролинку из садика, получая очередную порцию нагоняя от заведующей. Стараюсь улыбаться, хотя терпеть не могу, когда ругают мою дочь. Воспитательница вторит начальнице, заявляя, будто бы всё дело в том, что у ребенка неполная семья, поэтому она таким образом протестует. Я пытаюсь сжать зубы и не злиться, изо всех сил сдерживаясь, а дочка всего этого словно бы и не замечает. Весёлая и довольная, берёт меня за руку, вышагивая рядом.

— Мама, сегодня за Лизой пиишел папа, у нас как лаз был подник, — рассказывает Каро, легкомысленно болтая косичками с вплетëнными в них разноцветными резиночками. — И вот папаса стоит в двеях, толопит дочь, чтобы она быстеее доедала, а у нашей Лизы случается паблемка с отыжкой.

— Что случается?!

— Ну паблемка с отыжкой.

— С утюжкой? — поддразниваю малышку, широко улыбаясь ей, но на самом деле очень переживаю.

Мы посещаем логопеда дважды в неделю, с ней занимаются в садике, но всё равно говорит она пока плохо. Я очень волнуюсь по этому поводу.

— С отыжкой, — злится Каро, топая ножкой, и смотрит на меня, насупив маленький носик.

Недавно у неё выпало два зуба, и я надеюсь, что проблемы с речью связаны в том числе с их отсутствием. Занятия влетают мне в копеечку, а ещё это далеко, и мне приходится лететь в сад на такси, а потом в центр, опять же на такси, потому что на общественном транспорте мы просто не укладываемся в срок. Нам посоветовали очень хорошего специалиста, но другие часы у неё заняты. Сегодня как раз день икс, я уже выбрала адрес детского развивающего центра “Ладошки” в приложении и жду, когда нам подберут машину. Осталось мало времени, верю — мы успеем.

— Так вот, мама, — деловито продолжает дочка. — У Лизы получилась гломкая отыжка, а её папаса делает Лизе замечание, что некасиво так вести себя за стооом, мол, сколько лаз это мама тебе говоиила. Но Лизка как выдаст: «А тебе, папа, мама сколько лаз говоиила не пукать в комнате, а выходить в туалет?»

Каролинка громко хохочет. Я поддерживаю её улыбкой и ласково сжимаю хрупкие пальчики.

— Мама, ты должна смеяться, — требовательно закатывает она глаза, прямо как я.

Она всё за мной повторяет. Мысленно ставлю для себя пометку — ещё лучше следить за тем, что говорю и делаю. Каролинка гордо вскидывает подбородок, а я, хмыкнув, на минутку отдаюсь воспоминаниям о беременности: узнав, что дочка появится на свет под знаком зодиака “Лев”, сразу подумала — эта мелкая коза родится командиром и несомненно будет меня строить. Вот жеж Нала — королева Прайда и будущая супруга Короля-льва Симбы.

Когда до прибытия такси остаётся пять минут, и мы с Каро направляемся к выходу с территории сада, у меня случается полный ступор. Дочка меня дёргает, предлагая двигаться дальше, а я не могу сделать и шагу.

У железных ворот стоит Мучитель Германович Адону.

На меня он не смотрит, только на дочь. А я… а я не знаю, как мне лучше поступить и куда идти. Умом понимаю, что тест ДНК мы не делали, но эти двое, едрит-Мадрид, похожи, как если бы их лепили по одной выкройке, но в процессе немножко подкорректировали: там подрезали, тут подшили, здесь укоротили.

И слюна застревает у меня в горле, горькая, словно мне надавали противных лекарств.

Слегка улыбнувшись Адону, я приветственно киваю ему. Всё-таки этот ирод спас меня дважды. Нет, трижды. И, сжав ладошку дочурки, тащу её мимо.

— Здравствуй, Мария, — окликает меня мой несгибаемый приятель.

А мне никак не удаётся подавить лёгкую панику, оттого что нужно ответить что-то адекватное и не размазать себя в его глазах окончательно. Хотя какая, собственно, разница? Пусть думает, что хочет. Мы проплываем мимо.

— Здравствуйте, Валерий Германович. Очень спешим на пожар. Извините, у нас там пупсики в корзинках для игрушек плавятся.

Но он на меня внимания не обращает и улыбается дочке.

— Привет. Я — дядя Валера. — Присаживается Адону на корточки, пока мы, растерявшись, притормаживаем на обочине.

— А я — девочка Калолинка, — настороженно отвечает дочь.

Мне становится стыдно за то, что она плохо произносит слова, хотя это не моя вина, и я стараюсь исправить ситуацию, но всё равно как-то неудобно.

— Мама, кто этот дядя? Это твой новый жених?

Сердце отчего-то пускается в галоп. Адону встает и, усмехнувшись, смотрит на меня, как будто я третьесортная потаскушка, и в день рождения клиента на мои услуги скидка. При предъявлении паспорта, разумеется.

— И много у мамы женихов? — скалится Адону.

— Не васе дело, — фыркает Каролинка.

А я расплываюсь в улыбке. Моя девочка.

В этот момент подъезжает такси, и мы усаживаемся на заднее, оставляя Алюминиевого мужика в брендовом пальто на улице. И можно было бы выдохнуть и даже откашляться полной грудью, если бы не одно "но". Когда я оборачиваюсь в зеркало, то вижу, что любезнейший инквизитор на своем чёрном люксовом катафалке едет за нами.

* * *

Мы с Каролиной приезжаем впритык к назначенному времени и, взявшись за руки, бежим к зданию. И, как всегда бывает, когда дочка громко кричит и нервничает, она говорит ещё хуже, чем обычно. Боковым зрением я наблюдаю вышедшего из машины Железного, и мне снова неудобно за то, что дочка так невнятно произносит некоторые слова и буквы, а когда торопится, у неё и вовсе каша во рту.

Быстро переодев и отправив её на занятия, я выхожу на улицу. Ждать внутри, в узком коридоре “Ладошек”, затруднительно. Мест на всех не хватает, диваны для посетителей заняты другими родителями.

А на выходе меня уже сторожит редиска Адону.

— Дел у вас, что ли, нет, господин Германович?! Пошли бы обратно в офис, сели за компьютер и купили бы в интернете ещё что-нибудь. Возможно, накопили бы на новую шаль для своей Антонины. Да не простую, а с сексуальной отделкой перьями.

Адону даже не моргает, внимая моей пламенной речи. Под его внимательным, тяжёлым взглядом я чувствую себя мелкой и тупоголовой, будто меня мамка с дивана в детстве случайно скинула.

— Но нет же! — никак не могу угомониться, меня дико возмущает тот факт, что он за нами притащился. — Явились сюда, Валерий Германович, не запылились и полкрыльца заняли. Угнездились, можно сказать, на ступенях детского развивающего центра, будто какой-то орел: крупный, чернявый и пышущий тестостероном.

— Она очень плохо разговаривает для своего возраста, — вздохнув, выдает темнокудрая железяка, как будто его кто-то спрашивает.

И, отвернувшись, засовывает руки в карманы, смотрит вдаль, на опускающийся на город закат. Словно я сама этого не знаю. Едва перевожу дыхание и опять злюсь.

По дороге сюда я задохнулась, стараясь успеть на занятия, потом ещё воспитательница со своими нравоучениями. И теперь Железный решил сыграть в капитана очевидность, будто бы упрекая меня — хреновую мамашу. А я стою с высунутым языком, как собака после двухчасового бега по пересечённой местности. И устала так, что мечтаю упасть в кровать и пролежать лицом вниз, пока на планету снова не свалится какой-нибудь астероид, сродни тому, который уничтожил динозавров. Говорят, он летел под таким смертоносным углом, что у ящерок просто не было шансов. Может быть, с его появлением я бы и пошевелила пальчиком ноги. В ином случае проспала бы сто двадцать часов как убитая.

А Адону лезет в наши с Каролиной дела. Подумаешь, напускал головастиков в пробирку, так что теперь, преклоняться перед ним до конца жизни? Это всё вообще ещё не доказано.

— Это мой ребенок, благодарю за беспокойство.

— Я просто хочу помочь.

— И это не ваше дело, — улыбочка, — как она разговаривает.

Мотнув распущенными волосами, собираюсь быстро спуститься по ступенькам, немного пройтись и исчезнуть в ближайшем супермаркете, чтобы скоротать время, пока Каролинка занимается у логопеда.

Но Адону, очевидно, недовольный моим уходом, резко хватает за локоть и ставит на место, развернув к себе лицом. Зачем-то приближается, по всей видимости, напуская на себя дополнительной важности. И молча смотрит своими чёрными глазищами исподлобья, медленно обводя взглядом моё несчастное лицо по контуру. И всё это с таким выражением на физиономии, будто перечить ему — сродни второму пришествию.

И чтобы заглушить стук собственного сердца и спрятать неуместную, внезапно возникшую слабость в коленях, я атакую первой. Вообще, что ли, офигел, хватать меня? Пусть Тонькиными локтями завладевает, а мои трогать не нужно. И пусть ей указывает на огрехи. Я и сама знаю, что доча плохо разговаривает, и очень сильно по этому поводу волнуюсь. А он тут пришёл и решил мне рассказать, какая я низкопробная мамаша.

— О! Валерий Германович Адону — специалист в области детского развития! Не знала. В следующий раз я обязательно обращусь к вам за консультацией.

— Ты нормально разговаривать можешь? — громко выпустив воздух через крупные ноздри, отражает мой наезд Адону.

— Зачем? — ещё одна улыбочка. — Мне и так нравится.

А говорит он мне всё это почти что в губы. И становится как-то странно липко от подобной близости. Что за способ такой общаться, нависая над собеседником, в сантиметрах от его лица?

И почему-то голова сильно кружится, когда я его тёмные глаза изучаю, аж ноги подкашиваются. Видно, что-то с атмосферным давлением.

— Только я начинаю думать, что ты нормальная, — прищурившись, играет желваками, произнося всё это очень вкрадчиво, — и ты обязательно что-то выкидываешь.

— На самом деле выбрасывать я не очень люблю, та ещё барахольщица.

— Мария, — многозначительно выдыхает великан.

— Знаете, Герман Железович, я вам сейчас всё расскажу, как было. Это я виновата. Каролинка у меня вначале раньше срока из живота полезла. Потом не так пошла, а затем и вовсе застряла в этих, как их, родовых проходах.

Да что же он так долго смотрит мне в глаза? Ох уж эти паузы… во время которых у меня катет с гипотенузой скрещиваются. Под прямым углом, вне всяких законов. И какие-то дебильные мурашки по позвоночнику бегают.

— Пойдём, кофе выпьем и заодно решим, что делать дальше.

— Честно говоря, — отвечаю шёпотом, не в силах оторваться от его красивого смуглого лица, — для бизнесмена вы, господин Адону, слабо сообразительный. Говорю же, дела у меня. Цены надо сравнить в этом магазине с теми, что возле дома.

— То есть ты со мной кофе пить не пойдёшь?

— Ну, выходит что так, Валерий неторопливый вы наш Германович.

И снова смотрит… И снова эти паузы… А затем отпускает и, махнув на меня рукой, отодвигается.

Дальше, спустившись по ступенькам, кидает мне через плечо:

— Всё! Мои нервы этого не выдерживают.

5/3

Статная мужская фигура исчезает из виду, скрывшись за оградой развивающего центра, и мне становится неожиданно грустно. Такое ощущение, будто меня бросили. А ведь на самом деле это не так. Мы с Железным не пара и даже не друзья. И я ж сама хотела, чтобы он сквозь землю провалился. Вот он и испарился, как лужа на полуденном солнцепëке.

Но это не меняет того факта, что внутри зреет печалька. До слёз уныло за себя. И своё жалкое существование, мягко разлитое вокруг однообразной серостью и покорно напоминающее одинокими вечерами о моём невыносимом характере. Я болтливая, ветрено-увлекающаяся натура и не умею держать язык за зубами. Вечно выступаю как с трибуны парламента.

Ну вот что я за личность такая поганенькая? Юрцу-лаборанту улыбаюсь, а мужик с обложки издания о моде и стиле во мне вызывает раздражение.

Прикусив нижнюю губу и скрестив руки на груди, я как дура стою на крыльце “Ладошек”. И уже не хочется идти в магазин. И плевать на те цены, что здесь, возможно, выгоднее. Да и спать веками, развалившись на кровати, тоже желания уже нет. Внутри что-то не так, как будто процесс брожения начинается. И теперь, чтобы успокоиться и развязать этот комок противоречий, мне понадобится целая вечность. Грустить я не люблю, но сейчас что-то прям сильно накатывает.

И вот, когда я совсем скисаю, как кастрюля компота от гнилой ягодки, в воротах снова появляется проблематично шикарный хозяин уникальных имен и интернет-названий.

Он посылает мне суровый взгляд, явно пытаясь сгладить возникшую неловкость своего возвращения. А у меня от понимания сего факта сердце аж к горлу подпрыгивает. Зардевшись как пятиклассница, получившая первую в жизни валентинку, я не могу перестать жевать нижнюю губу и пожимать плечами будто припадочная. Потому что…

В это просто невозможно поверить, но… Но Лиходей тащит в руках два стаканчика с кофе. Один из них, очевидно, для меня. И опять из меня лезет идиотское “уиии”. Он же сказал, что мы должны вместе выпить кофе.

— Держите. — Толкает он мне емкость с нарисованными зëрнышками.

И начинает пить свой, пожав плечами и поëжившись, будто от холода.

У него такое выражение лица, словно кофе он принёс совсем не мне, а просто в кафе была акция “два по цене одного”, и Адону было жалко выбросить вторую порцию.

Но я-то знаю, что это не так. И он действительно притарабанил этот напиток для меня. Внутри всё сжимается от дебильной радости, но я быстро беру себя в руки, стараясь поддерживать боевой дух и настрой. Не таять же в самом деле из-за посудки с пятирублевой жидкостью.

— Это очень мило, Валерий. Вы выглядите запыхавшимся. Я волнуюсь.

— Думал, что не застану вас, нянечка, — отвечает он холодным, монотонным голосом. — Полагал, что вы уже в магазине и вовсю занимаетесь ценовой политикой, а вы прилипли к крыльцу — не отодрать.

— Так ведь небо тучами затянуло, Валерий, боюсь растаять.

— Не думал, что несколько капель с неба способны убить такой решительный настрой.

Смерив его ответным суровым взглядом, стараюсь выглядеть как можно спокойнее. Ну да, я кричала, что мне срочно надо, а в итоге стою на крыльце как вкопанная. Женщины вообще крайне непостоянны. На то они и женщины.

Адону смотрит на меня в ответ, затем делает глоток и снова утыкается взглядом в закат. Сегодня солнце особенно ленивое, никак не скроется за горизонтом.

— Я таки пью с вами кофе, — присасываясь к трубочке, вставленной в пластиковую крышечку.

Адону усмехается.

— Мы могли бы делать это сидя и под крышей, но вы, нянечка, в своем репертуаре.

Нахмурившись, расцениваю его оскорбление по шкале собственных ценностей, а потом, будто опомнившись, решаюсь поинтересоваться тем, что давно нагуглила, но никак случая подходящего не было.

— Давно хотела спросить, Валерий Германович: это правда, что вы владелец домена сайта голландской компании изделий из пластмассы под искромëтным названием “пердопластик. ком”?

Железный старается изо всех сил, но не может сдержаться. После моих слов его разбирает самым настоящим открытым раскатистым хохотом.

— Где вы это взяли?

А я залипаю. Просто стою и туплю, разглядывая его. Зря я это затеяла. Теперь ко всей его внешней привлекательности добавился удивительный, ну просто шикарный смех.

— В разделе смешные названия для сайтов. Я подумала, что если вы владеете таким количеством доменов, то вполне могли бы быть хозяином и этого.

— Нет. Я такого не знаю.

Посмеявшись, мы оба замолкаем и переглядываемся.

— По закону жанра, раз уж вы в курсе, какой садик посещает моя дочь, — снова шучу, глядя ему в глаза, — в этой части истории вы уже должны были украсть у Каролинки прядь волос, сделать тайком тест ДНК и начать отбирать у меня ребёнка.

На что Лиходей ничего не отвечает, мрачнея. И у меня появляется очень нехорошее предчувствие.

* * *

Нет, нет, нет! Смотрю на красивый строгий профиль Адону и не хочу в это верить. В этом обладателе мужских половых признаков много недоработок и неувязок, но среди них не может быть подлости. Я ведь уже запрограммировала себя на то, что, несмотря на вздорный характер, Адону — настоящий мужик. А сделать тайком тест ДНК, украв волосы у ребенка, — это низкий, нечистоплотный поступок. И я разочаруюсь в Германовиче почти так же сильно, как после просмотра фильма “Поле битвы: Земля”(самая провальная экранизация в истории Голливуда- прим. автора).

Мне нехорошо от мысли, что Валерий Германович Железный может оказаться хитромудым, изворотливым змеем! И я почему-то не верю в это, но мало ли?! Деньги из воздуха сделал, почему бы и здесь не извернуться? Мужики, они вообще существа довольно фальшивые и коварные.

Вон соседка моя, Валентина, тоже не верила, что ей муж изменяет, а потом нашла его в тумбочке у чужой кровати. И самое интересное: как мужик метр восемьдесят вообще мог туда поместиться? Полку вынул — понятно, дверцу неплотно закрыл — естественно, но так согнуться в три погибели, переживая за нервную систему родной законной жены? Да за это Нобелевку надо, а Валентина почему-то расстроилась. Хотя трусов на нём не было, как и лица, когда жена его обнаружила. В общем, коварные они, эти человеческие самцы, ни при каких условиях не знаешь, где и когда воткнут нож в спину. Но Адону отчего-то хочется верить. Он не мог! Аж подташнивает немного от волнения и страха.

Мы стоим рядом, на улице накрапывает дождь. В стаканчике давно закончился кофе. Его тёмные глаза прищуриваются, видно, что мужчина о чем-то очень сильно задумывается. Если он это сделал, то я запрещу ему общаться с ребёнком! Потому что я не могу так! Я не люблю враньё и не уважаю людей, которые постоянно что-то мутят и крутят.

В суде Адоновская бумажка силы иметь не будет, так как добыл он сведения незаконно. И пусть катится с этим знанием на все четыре стороны. Думаю, он подозревал на какой риск шёл, когда решил стать донором. У него могло найтись с десяток детей и ещё маленькая тележка.

Но Германович, потерев переносицу и внутренее собираясь как перед прыжком в пропасть, грозно произносит:

— Я бы никогда не стал делать подобные вещи за спиной у родной матери ребёнка. Хотя не скрою, мне бы очень хотелось знать наверняка: моя дочь Каролина или нет.

Втягиваю воздух носом так громко и оглушительно, что, кажется, меня слышно на другом конце города. В последний раз я так сильно радовалась, когда выиграла пылесос в лотерею. Значит, дали мне как-то на почте сдачу квитком “Миг удачи”. Ни на что особо не надеясь и не отходя от кассы, я его хорошенько потëрла, а там… Боже правый, там оказалась машина для уборки пыли и грязи за счёт всасывания. Господи, как же я выпрыгивала из собственных штанов! Я даже танго с дедом, пришедшим за пенсией, в очереди станцевала. Нет, ну это же уму непостижимо! Кассирше не хватало ста рублей, она мне подсунула розыгрыш призов и осчастливила по самое не балуй.

И вот, нечто подобное я ощущаю сейчас, когда Лиходей Адону признаëтся, что волосы Каролинки не крал и в лабораторию без моего ведома не носил. Меня прямо-таки распирает от радости и гордости за него.

Пытаюсь угомониться. И делаю строгое лицо. Какая мне разница, подлый он или нет? Мне с ним детей не крестить и в одном доме не жить. Приятно, конечно, но я стараюсь не прыгать и сдерживаю себя, гордо выпрямившись, будто кол проглотила. Пусть не зазнаëтся и вообще к Антонине шурует. Пёс с ним, пускай гиеновидная собака о его моральных качествах беспокоится. Но отлегло, честно говоря, так сильно, аж дышать стало легче.

— Мама, я всё! — выходит на крыльцо Каролинка и тут же берёт меня за руку, радостно улыбаясь и прижимаясь к моему боку.

А затем смотрит на Адону, которого уже видела после садика. Хмурится, деловито насупив маленькие брови.

— Дяденька, вы што маняк, што ли? Зачем вы нас пиесеедуете?

* * *

— Нет, я не маньяк. Я просто хочу подружиться с вами, — Адону присаживается перед Каролиной на корточки и улыбается ей, — сделаться друзьями с тобой и твоей мамой.

— Моя мама самая лучшая! — гордо выдаёт Каро.

Валерий кивает, искоса смотрит на меня, потом снова на дочь. Может, местами он и не согласен, но я ему благодарна за то, что не спорит при дочери.

Каролина вздëргивает носик и мило, по-детски, дует губки, вступившись за меня совсем как взрослая. Мой маленький храбрый мышонок, заслонивший мамочку от большого чёрного кота. Я очень горжусь своей девочкой, она такая крошечка, но ведёт себя не как глупенькая, а словно всë-всë понимает. Балуется в саду, так ведь все детки хулиганят. Потом вырастут взрослыми и серьёзными, перестанут понимать шутки. А Каролинка уже сейчас осознает, несмотря на свой нрав и возраст, что маму надо защищать.

Как же сильно я люблю её. Помню, когда моей дочке только исполнился годик, я часто сажала Каро на кухонный стол у окна и так кормила, потому что в детском стульчике проводить время она отказывалась. Тогда я смотрела на неё и моё сердце буквально распирало от чувств, вот примерно как сейчас. Я целовала её пухлые ножки и маленькие пальчики. Мне нравилось, как Каролинка хохотала и смеялась, перемазанная пюрешкой. Словно фарфоровая куколка с приятной гладкой на ощупь кожей. Только живая, весёлая, ужасно милая и вся моя.

Адону оглядывается, смотрит на меня снизу вверх, будто бы читает мысли. Затем снова возвращает внимание Каролинке, улыбается ей. И внутри меня случается что-то странное и необъяснимое. Когда они вот так близко и изучают друг друга, у меня щемит сердце. И опять не хватает воздуха. Эта картинка так сильно умиляет, пронимая до глубины души, что я краснею. Они оба такие красивые. А ещё чем-то похожи, и грудь наполняется удивительной нежностью.

— Мне не нужен длуг! У меня узе есть длуг Егол, плавда, он тот ещё дулалей.

— Друзей может быть много, красавица.

— Я подстигла ему волосы, — воинственно заявляет дочурка голосом бывалой амазонки.

— Зачем? — Адону забавно и очень игриво приподнимает брови.

И я как будто вижу его впервые. Оказывается, он может быть милым. Это странным образом меняет меня, я туплю, становясь непригодной к применению, как карандаш, который сто миллионов лет не точили, и он не может больше рисовать и только мажет.

Сейчас Валерий Германович совсем не Железный и открывается для меня с новой, доселе неизведанной стороны. А ещё меня дико поражает, как легко Адону разбирается в том, что говорит Каролинка. Обычно люди не понимают её произношение и обижают дочку, тысячу раз переспрашивая. А у него получается. Это очень няшно и пусянско. И хотелось бы огрызнуться о том, как он старается к ней подлизаться, но никак не удаëтся, даже губы разлепить не выходит, так меня прихватывает. Сердце лупит мохнатыми лапками, будто заводной кролик на батарейках. Стучит слишком быстро, превращая меня в комок сентиментальности.

— Я Еголу обстигла волосы, потому шо он хотел подужится с Лизой. Мне этого не нужно. Егол мой длуг!

— Каролинка, — шепчу я. — Так нельзя делать. Родителям мальчика не понравилось и они теперь на нас обижаются.

Я присаживаюсь на корточки рядом с Адону и глажу ручки дочери. Сейчас мы похожи на настоящих родителей. Я чувствую близость Валерия, его запах, мужскую силу, и мне становится неловко, как гостю, пришедшему в чужой дом не вовремя.

Надо отстраниться, пока мозги не растеклись по асфальту окончательно. Я встаю и, прикусив губу, отхожу в сторону. Я умею быть очень колючей и резкой, если знаю, что нужно защищаться, но сейчас не понимаю как себя вести. Он ворвался в нашу жизнь, такой губительный, умный, местами ядовитый, но в то же время дико привлекательный, широкоплечий и богатый, а сейчас оказывается, ещё и обладающий каким-то странным, врождённым умением разговаривать с моей дочерью. И я теряюсь. Ведь дураку очевидно, что Адону воплощение женских мечт. И как бы я ни огрызалась, пытаясь от него избавиться, осознаю, что чуточку плавлюсь, когда он поблизости, будто бы воск в руках мастера. Ни один из моих потенциальных кавалеров не пытался наладить контакт с моей дочерью. И это секретное оружие, которому невозможно сопротивляться. Мой отец всегда говорил, что я то колюча как дикобраз, а то в одно мгновение могу стать дружелюбной, словно щеночек. И нам с Каро лучше быстренько бежать домой, потому что сейчас я как раз очень маленький пушистый комочек, мечтающий улечься у ног нового хозяина.

— У тебя очень красивые косички, — продолжает бить в цель Адону.

— Да. — Начинает крутиться дочка, хвастаясь волосами.

— А если бы кто-то вдруг отрезал их?

— Эй! — возмущается маленькая Каро.

— Тебе было бы неприятно?

— Ну да…

— Ты перестала бы быть такой принцессой?

— Угу.

— Не будешь больше так делать?

— Ну лаадно, — делает Каро одолжение Железному, а тот встаёт и снова смеётся.

Громко, открыто и весело.

— Мы, пожалуй, домой пойдём. — Беру маленькую ладошку, окончательно растерявшись.

— Как добираться планируете? До вашего дома далеко.

Одно могу сказать: Железный чурбан незлопамятный и довольно отходчивый. Мне нравится подобное в людях. Я набираю в грудь воздуха, планируя ответить что-нибудь резкое, но Адону меня перебивает:

— Если на ковре-самолете, то последний давно улетел, а следующий будет только завтра.

— Классно, — хохочет Каролинка, явно проникшись бородатым обаянием.

Быстро он её обработал.

— С ним поедем! — тычет предательница в Железного, а тот пожимает плечами, мол, я ни при чём — это всё ребёнок придумал.

* * *

Начать упираться и спорить или просто позволить ему подвезти нас? Глупо, конечно, сопротивляться, он же вроде искренне желает помочь. На меня смотрят две пары карих глаз. Ругаться с ним мне проще, так я чувствую себя увереннее. А когда он вот такой галантный и услужливый, вдобавок угождающий моей дочурке, я вообще теряюсь. И плыву на каком-то странном бумажном кораблике, покачиваясь. Каро не ждёт моего решения и просто бежит на стоянку.

А случайный отец, усмехнувшись, уже празднует победу, потому что моя предательница-дочь бегает и прыгает вокруг его блестящей повозки, сверкающей габаритными огнями.

— Мама, я никогда не ездила в такой классой масине, только цвет не навица. — Оббегает вокруг, осматривает и кривится, демонстрируя Адону своё недовольство, сморщив маленький носик. — Вот лозовая, зеененькая или гоубая было бы в самый лаз. А эта чёлная, как будто кто-то умел.

Адону хохочет, открывая для неё дверь. Каролинка залезает на заднее.

— Одно могу сказать однозначно: не знаю, как насчёт меня, но она совершенно точно твоя дочь, — подкалывает Железный, намекая на то, что у малышки неуживчивый характер.

А я закатываю глаза. Ишь, как развеселился. Аж смотреть приятно на этот его душевный, искренний гогот. Вообще, Лиходей мужик грозный, но когда между суровой игрой бровями он включает такие восхитительные перемены, от которых кровь быстрее бежит по венам, а волосы с ногтями ускоряют рост, я слегка раскисаю.

— Дяденька, у вас нет клесла, — выбирается Каро обратно.

Дочурка скрещивает руки на груди и смотрит на великовозрастного принца с укором. Брови морщит, глаза щурит и даже, кажется, скрипит зубками, маленькая фурия-прелестница.

— Эмм… Ну да, у меня нет детей, поэтому пока что нет кресла.

— Ну тогда мы не поедем, — от души хлопает дверцей Каро, — это не безАпАсна!

— Малышка, — присаживается на корточки Адону, уговаривая ребёнка, — мы пристегнëм тебя очень тщательно, а в следующий раз, обещаю, обязательно куплю кресло и буду катать только в нём.

— А если мы пойдём в аваию? Кто будет отвецять за всё это?

Она по-прежнему держит руки на груди. Адону оборачивается и умоляюще смотрит на меня. Между нами происходит немой диалог.

«Ну помоги же мне, нянечка!»

«Давай-давай, сам, ты же хотел быть отцом!»

Со всей силы сдерживаю рот, но всё равно он непроизвольно растягивается в улыбке. Этот здоровый, крепкий мужик такой милый, когда старается угодить моей замечательной, но чуточку невыносимой дочурке.

Адону поднимается с корточек, не прекращая смотреть на меня. И я почему-то мнусь, пытаясь нагнать на себя дерзости. Но у него так сильно горят глаза, когда он общается с ребёнком, что я не могу обуздать сердцебиение.

— Мама, пойдем на остановку, этот опасный тип может довести нас до геха.

Меня разбирает смех, и я кошусь на Железного, который, о чем-то задумавшись, хмурит брови. У него шикарный нос, между прочим, аж хочется гипс расчехлить и начать лепить, хотя я и не умею.

— Откуда ты это взяла? Это выражение про довести до греха?

— Нянечка, убирая у нас в тувалете, всё веемя говоит, сто мы её даведем, хотя куда непонятно и зачем, и где этот гех живет?

Не сдержавшись, прижимаю к себе мою умницу. Всё-таки она очень хорошая и сообразительная. Всё подмечает и запоминает.

— Здравствуйте, — звонит куда-то Адону, привлекая наше внимание. — Мне нужно детское кресло, то, что подходит пятилетним детям. Когда? — он втягивает воздух носом. — Немедленно! Да, я заплачу вдвойне. Вы же интернет-магазин и должны во всём этом разбираться, откуда я знаю?! Комфортное, безопасное, самое лучшее.

Дальше у меня случается внезапная остановка сердца. Отчего? Ну это сложно объяснить, скорее всего, что-то чисто женское. Ибо Лиходей с его идеальными скулами и притягательной линией твердого подбородка, называет марку своего авто и говорит продавцу ещё пару ласковых. И от бескомпромиссности его тона и горячей прямолинейности я хлопаю ресницами, испытывая тягучее шоколадное наслаждение. Смакую этот вкус во рту, как будто впервые пробую какао. Очень приятно и хочется ещё.

— Стоим и ждём! — жёстко командует Адону, но, взглянув в сморщенное личико моей дочери, с кривой улыбкой добавляет: — Пожалуйста.

Что самое интересное, Каролинка слушается и, кивнув, начинает играть, собирая веточки и опавшие листья, рисуя на земле. Вот что значит отец, пусть и случайный. Мне на секундочку становится грустно. Когда Адону наиграется в папочку, я буду скучать по его ворчливому бубнежу и злобному пыхтению. Ну и немножко по фигуре и упругой пятой точке в дорогих брюках.

Я стою на месте, а Валерий зачем-то открывает все двери авто, а затем подходит ко мне ближе.

— Что вы делаете?

— Проветриваю. Я ведь там надышал до этого, нянечка.

Улыбаюсь, обмениваясь с ним невесть откуда взявшимися игривыми взглядами.

— Это очень мило.

Опустив голову, с силой сжимаю рот. Мило, блин. Какая-то то я немного тю-тю и совершенно непостоянная. Всего час назад проклинала до пятого колена, а теперь «мило». Слюни надо с пола собирать и скорее бежать, пока не наговорила ему ещё больших глупостей.

— Мне искренне интересно, как вы объясните это своей Антонине?

— Что именно?

— Ну кресло.

— Я не собираюсь ничего объяснять. Мужчине нужно — мужчина сделал.

— Она решит, что вы нагуляли малыша на стороне. А у вас, между прочим, недавно была годовщина.

— Может, она уже в курсе насчёт дочери?

— Тогда она уже давно прибила бы меня.

— Логично, — согласно поджимает подбородок Адону. — В любом случае я планировал ей рассказать в самое ближайшее время.

— Понимаю. Уверена, она обрадуется.

Дальше мы снова переглядываемся и начинаем тупо ржать. Адону по-мужски сдержанно, а я взбалмошно и весело. Ну правда ведь, представляю в этот момент Тонькино лицо и прям не могу не ухохатываться.

— Мария, вы когда-нибудь бываете нормальной? Ну, как все? — откашливается в кулак Адону, продолжая смеяться.

— У меня есть ëлочные игрушки, господин Германович, и уже припасена банка горошка на Новый год.

— Так до Нового года ещё далеко.

— Люблю покупать заранее.

— Это хорошее качество, — мы снова переглядываемся.

Адону засовывает руки в карманы. И опустив голову, смотрит на носки своих туфель, потом снова на меня, а я на него. И внутри шоколад сменяется карамелью, обильно разливаясь горячими струйками по телу. Он такой… такой гад, что я не могу налюбоваться. И эта пауза, когда он молча смотрит на меня… Это так волнительно.

С силой заставляю себя отвернуться. У меня есть Юра-лаборант, а у него Тоня-гиена. Пора с этими медово-ягодными паузами завязывать.

— Расскажите мне, почему решили проверить, родился ли от вашей, — запинаюсь, — ну, от вашего биоматериала ребёнок? И почему именно сейчас?

Адону моментом мрачнеет. Становится неудобно за то, что спросила: вдруг он не хочет об этом говорить.

— Мне поставили неутешительный диагноз, нянечка.

Я хмурюсь. Теперь мне стыдно за ту шутку в ресторане, я ударила по больному. Это гнусно.

— Вы тогда угадали, — усмехнувшись. — Когда узнаёшь о своей бракованности, хочется скорее убедиться, что успел оставить после себя что-то годное. Тогда-то я и стал искать.

Смотрю на него с нескрываемой нежностью. Как сильно я его понимаю. Получается, он сдал какие-то анализы, прошёл обследование, и врачи его огорошили. Это ужасно.

— Только Каролинка?

— Да.

— Удивительно.

— Ну я заработал таким образом только раз, всякое бывает.

Вздохнув, ищу глазами дочь. Прошу её не лезть на дорогу и собрать букет для мамы.

— А почему вы воспользовались ЭКО?

Я смотрю ему в глаза, долго смотрю. Ну не признаваться же в самом деле, что просто никто не захотел со мной связываться и сделать мне ребёнка естественным путём.

— Не получилось обычным путем? — неправильно угадывает моё замешательство Адону.

— Угу, — опускаю голову, ковыряя носком ботинка землю.

Чувствую его взгляд. Я много плакала по этому поводу, но говорить об этом, конечно же, не стану.

— А вот и кресло! — По-деловому подëргивает плечами и поправляет пуговицы на пальто Валерий, заметив на дороге микроавтобус.

Машина интернет-магазина припарковывается, и грузчики, увидев импозантного и явно выгодного покупателя, начинают активно суетиться, распаковывая и устанавливая кресло в автомобиль. Рассчитывая на хорошие чаевые.

Адону стоит рядом, молча наблюдая. А я вдруг остро завидую Антонине. С таким мужчиной точно не пропадёшь. Да и не заскучаешь, чего уж там.