Глава 21

— Я засунула телефон в два пакетика из-под чипсов. Так этот вурдалак не достанет нас и никогда не найдёт. Видела это в новом «Терминаторе». Старушка Сара знает в этом толк!

— Глупости, — грустно смеётся Оля. Настроение у неё не очень, наверное, опять проблемы с учителем. — Следить за вами с Каролинкой через джипиэс в сельской местности просто невозможно, через вайфай, которого по сути у вас там нет, ну где-то в сельсовете, если только, — слишком неудобно, а через сотовую сеть — дорого и сложно.

— Ну а как тогда ревнивые богатые мужики находят своих тёлочек и закатывают их в бетон?

— По умолчанию твои данные, Машунь, собирают айос и андроид. Они хранят их в том числе в твоем аккаунте «Гугл». Если Адону со своей командой его взломают, то всё, что система старательно собирала, попадёт в руки твоего разъярённого любимого.

— Не любимый он мне! — громко ору в трубку, как будто Оле плохо слышно.

Я звоню ей из автомата на деревенской почте.

— Вы ещё помиритесь, Маш. Он же ничего плохого не сделал. Не изменял тебе.

— Откуда мне знать, что они делали между УЗИ и рестораном? Я, знаешь ли, свечку не держала, он мог успеть с ней в машине. Мог затащить в туалет ресторана, гардероб частной клиники. У него, знаешь, как всё там хорошо работает? Уж мне ли не знать. Только пальцами щёлкни, и Адону готов, как авиалётчик-смертник, способный драться за наслаждение до последнего! До клочка простыни и перьев на подушке. До оххх… Не люблю его больше! Паскудник чернобородый!

От мысли, что он с Тоней мог, аж дурно становится, хочется сесть и съесть вафельку, купленную в местном магазине. Выбор тут, прямо скажем, скудный. Магазин один, и все туда тянутся с утра. И вафля была одна, видимо, ещё прошлогодняя.

Оля снова вздыхает, у неё тяжелый период, я очень переживаю за подругу. Мы обе пропускаем вождение. У нас обеих полная путаница в личной жизни.

— С каких это пор ты его не любишь?

— С тех самых, как я ушла с пути их с Антониной счастья. Они наконец-то обрели друг друга и теперь могут преспокойненько делать детей до войны с внеземными цивилизациями. Если она будет, конечно. Ремонт в детской и закупка вещичек и кроваток. Жалко, что у него остались мои вещи. Но я переживу! Теперь я свободна, как маленькая сойка в небе! Как ветер в поле! Как батины старые джинсы!

Оля смеётся. Но печально и грустно. Обычно она как-то живее. Учитель тоже гад, вот забрал бы их к себе с Маргаритой, а так… эх. Бедные мы женщины, только проблемы от этих мужиков недоделанных.

Ненавижу, ненавижу! И в жизни барана Адону не прощу. Мордоворот бородатый!

— Ты, главное, повторяй себе это каждый день, — усмехается Оля.

— Я повесила в сенях гигантский плакат с надписью «Забыть паскудника Адону!» И подчеркнула красной помадой. И теперь, когда хожу в удобства на улице, я вижу его и знаю, что мне надо делать. Хорошо, что Каролинка ещё не умеет читать. Ладно, что я всё о себе и о своих непрухах. Со мной всё ясно. Вопрос решён и обсуждению не подлежит! — говорю как можно жёстче. — Валерон для меня сгорел, как багровые угольки под толстым слоем пепла. Помоги мне лучше, Ольчик, с техническими вещами, а не с любовью. С этим я уже справилась. Сердце отболело, отпало и умерло. Навсегда. Буду жить с дочерью. И с тиндером завяжу. Не хочу никаких мужчин.

— Ой, забавная ты, Машунь!

— Я не забавная, я решительная, как холодное оружие, наносящее колюще-режущие раны.

— Так вот, я рекомендую тебе, Маш, сейчас, когда вернёшься в дом, как следует защитить свои аккаунты. Как минимум уникальный длинный пароль, подключи двухфакторную аутентификацию, а заодно найди и отключи хранение истории местоположения. И никаких фотографий в соцсетях. Часто в файл зашита информация о снимке: где и когда его сделали, на какую камеру и так далее. Некоторые ресурсы удаляют эти сведения при загрузке фото, но не все. Геотеги в свалку. Если хотите помешать Адону следить за вашими перемещениями, лучше от всего этого отказаться. И ещё! Он же у тебя шибко умный.

— Не сказала бы, — бурчу, — умный мужик с Антониной не свяжется.

— Существует множество шпионских программ. Зловреды проникают на смартфон под видом безобидных приложений или используют уязвимость в системе. Мужики этим пользуются. Программки эти работают в фоновом режиме и делают всё, чтобы не привлекать к себе внимания. Поэтому обычно женщина даже не в курсе, что с её мобильником что-то не так. Такие приложения часто позиционируют как средства родительского контроля. Правда, устанавливать их на устройство можно только вручную, твой Валера мог такое сделать, когда вы встречались?

— Откуда я знаю, что он мог, а чего не мог? Я думала, он и детей не может делать, а он вон Тоньку как утку нашпиговал, по самый гиенистый клюв!

Усмехнувшись, Оля продолжает:

— Не давайте мобильным приложениям никаких разрешений. Надеюсь, у тебя антивирусник хороший.

— У меня уже башка взорвалась, Оль, я лучше вообще вырублю телефон, к чертям собачьим, и съем сим-карту. Я думала, пакета из под чипсов будет достаточно. Ну, двух пакетов.

— Смотри сама, милая.

— Ваше время истекло, — тарабанит деревянной палкой в стекло автомата злобная бабуля, местная жительница.

Знаю её, она курей продает на рынке втридорога.

— Пока, Оль.

— Пока, — отзывается подруга.

А я приоткрываю дверь.

— Идите вон давление померьте. Услуга сейчас бесплатная, у вас глаза красные, не к добру. А у меня ещё один мегаважный звонок.

Бабуленция, конечно же, не слушается и истерично тарабанит клюкой в стекло.

Я стараюсь абстрагироваться.

Вешаю трубку, потом снова снимаю и набираю с таксофона бесплатный номер оператора. Дождавшись ответа, называю требуемый номер телефона. Меня соединяют с бабулей.

— Что значит: оплата разговора за мой счет? — кряхтит бабуля, закашлявшись.

От гнева и жадности её бронхит обычно усиливается.

— Внучка, ты не могла позвонить по этой пластмассовой хреновине, что вы всегда таскаете в карманах?

— Не могла, так он меня быстро найдет. А я этого не желаю!

— Оно и видно. Ты, кстати, часто звонишь на этой неделе, скоро кнопочная хреновина разрядится, и всё. До понедельника связи не будет. Я заряжаю её только раз в неделю!

Закатываю глаза, ногтем царапая наклеечку на таксофоне.

— Ты мне лучше скажи: приезжал?

— Приезжал твой чёрт мохнатый! На цыгана похож. Коня ему не хватает и серьги полумесяцем. Не могла получше найти. А машина какая страшная: чёрная, громадная, катафалк прямо.

— Хахах! — картинно и очень громко смеюсь. — Так я и знала! Примчался, гад ползучий. И что он? Не нашёл нас с Каролиной?

— Не нашёл, всю баню перевернул, даже мои банки под полом двигал. Как он тебя найдёт, внуча, если тебя здесь нет?

— Естественно, он меня не найдет, ба. Я ведь у Олиной бабки в деревне спряталась, а не у своей. Глупый Железный болван, ненавижу!

* * *

Выпал первый снег. Много первого снега. Очень много! Он приятно хрустит под ногами и блестит брильянтом на солнце, в городе такого не встретишь. Воздух в деревне чистый и свежий. Шести утра нет, а мы уже на улице. Широко зевнув, я смотрю на шикарное розово-синее небо. Рассвет сегодня чудный, но холодно, аж под телогрейкой пробирает. Можно было надеть нормальную куртку, но так колоритнее. Баба Вера выдала нам с Каролинкой по лопате и выгнала во двор. Сегодня пенсию должны принести, и если тропинки не будет, то «пачтальонка» пройдет мимо. А этого бабе Вере не нужно.

Каролинка, схватившись за деревянный черенок, виснет на ручке лопаты.

— Давай-ка, работай, Каролина, а то нам кофе не дадут.

— Какой тебе кофе, Мария? Он вредный. Сердце остановится! — кричит баба Вера, отвязывая собаку на другой стороне огорода. — У меня только цикорий с боярышником. Он очень полезный! Его и лялькам с года можно. Так что Катюше твоей тоже налью.

— Каиине, — поправляет дочурка, втыкая лопату в едва наметившийся сугроб. Вдалеке заливается счастливая и свободная собака, сейчас начнет запрыгивать и лапами с ног валить, она мне сразу «понравилась»: здоровая такая и сильная — как кобыла. — Ты вот что скази мне, мама. — Поправляет шапку дочурка, пытаясь продрать слипшиеся после сна глаза. — Лазве в насей стлане лазлисон детский тлуд?

Усмехнувшись, качаю головой:

— Спроси у бабы Веры, она тут самая главная, а мы в гостях.

— В русских семьях, Катюшенька, авторитет у родителей, — отзывается бабуля, ловко забравшись на сеновал, — и он непререкаем, потому и сюсюкаться с детьми не принято. Не балуют ни девок, ни пацанов.

— Калалина! — громко зевает дочка и почти падает, засыпая на ходу.

— Мне не нравится, — сползает с сеновала бабуля. — Катюша тебе идёт больше.

Бабушка у Оли — женщина деспотичная. В молодости работала физруком в местной школе. Ей под девяносто, но ловкая и юркая она на все пятьдесят. Всё-таки жизнь на природе и физический труд — это замечательно. У баб Веры не забалуешь. А ещё она очень не любит импортные имена. Поэтому переименовала мою дочку.

— Мы с детства ухаживали за скотиной: кормили, убирали навоз и чистили животных под руководством старших. Смотрели за младшими братьями и сёстрами, ну и занимались огородом.

Каролинка поджимает губы.

— У меня нет ни блатьев, ни сестёл.

— Ещё будут. Мамка у тебя молодая ещё. Кровь с молоком. Сиськи кофту рвут, родит ещё.

С удивлением опускаю голову, разглядывая названную область, а в это время мне в голову летит снежок. Каролинка ржёт своей беззубой улыбкой, и я леплю снаряд, чтобы зарядить в мелкую заразу.

— Отставить игры! — кричит баба Вера. — Дел полно.

Вздохнув, мы снова скребём лопатами.

— Скукотища! — озвучивает мои мысли Каро.

Всю ночь мне снился стервец Адону. Я так впечатлилась тем, что он меня искал, что не могла сомкнуть глаз. Бесилась, мяла подушку, злилась, а потом уснула и балдела во сне. Мы с ним были в бане. Там было тепло, шикарно очищались легкие и бронхи. Да и вообще было замечательно, но дело не в этом. Завернувшись в белую простынь по пояс, сверкнув своим мускулистым смуглым телом с легкой порослью на груди и вооружившись веником, Железный вначале долго лупил мою распаренную розовую пятую точку, а потом, прижав, лобызал до беспамятства. Даже во сне я сошла с ума от его сказочных поцелуев.

Проснувшись, я взгрустнула. Всё-таки очень сложно ненавидеть кого-то, когда совсем его не ненавидишь. Это прям аттракцион. Сочиняешь для него недостатки, а в голову сами собой лезут достоинства. А потом вспоминаешь его чернобровую мордашку и становится совсем не по себе. Если бы он любил Тоньку, зачем бы ему банки под полом моей бабки понадобились? Однако сдаваться нельзя. Он ведь детей обожает. И может с Тонькой снова сойтись, чтобы только ребёнок его был. И всё это я понимаю разумом, а сердце колет засевшая в нём заноза… Люблю его, дурака, хоть и кричу по телефону Ольке и бабке своей, что нет.

Обиделась — понятно, но и скучаю немного. Капелюшечку совсем. Маааленькую крахотулинку.

— В деревне, девчат, чай попили не попили, сразу идём снег чистить! — подбадривает нас баба Вера, демонстрируя, как надо лопатой махать.

А мы отпрашиваемся к животным, потому как чистить тропинки совсем тоскливо.

— Привет, жирдяй, — заглядываю я к кроликам, демонстрируя мохнатых красавцев дочери. — Им надо тёплой водички принести. Уже холодно. Смотри, тут замок не открывается, надо отковырять. А они милые такие пушистые и с пятнышками.

— Класс! — прыгает дочурка, пытаясь погладить.

— Смотри, а у этого даже усы белые, замёрз бедолага.

— Мама у него на усах иней! Бедный, как ты тут? Они такие милые.

— Даа!

Всё замерзло, сыплю в клетки сено, чтобы питомцы не были голыми лапками на железе. Баба Вера рассказывала, что когда температура падает совсем низко, всё забивается и чистить их домик крайне сложно.

А в соседней клетке дырку в дереве проделали, и кролики бегают туда-сюда, им тоже надо почистить, у них деревянные стеночки. Здесь они прелестные: белые и коричневые с пятнышками. Сейчас еды им даётся гораздо больше, чтобы холодно не было. Вообще, они мороз любят больше, чем жару, им так комфортнее. Они не переносят парилку. Под ногами вьётся рыжая кошка, она в доме ночует, а сейчас вот прогуляться решила со всеми. Тянется к людям.

Каролинка от восторга визжит и хлопает в ладоши. А я открываю сарай: там куры да петух кудахчут за сеточкой, заглушая нас своим шумом. Выпускаем белых лапчатых гусей. Они тут же вываливаются на тропинку и начинают гоготать. Шикарные птицы у бабы Веры!

— Вот они олут, узас! Киикуны, — жмёт ушки Каролинка.

— Смотри, один из гусей сел на попу, им холодно, наверное?

— Не знаю, ма. Может, стул ему надо?

Я смеюсь.

— И я не знаю. Но, если мы их попортим, баба Вера нас прибьёт.

— Мокого места не останется, — согласно кивает дочь.

Загоняем гусей обратно. Сыплем курам зерно в деревянную кормушку. Каролинка с радостью разглядывает, как птицы дерутся, выкидывая петуха. Ей это кажется забавным. А мне всё равно как-то не по себе. Что-то гложет внутри, и тоскливо. Хотя у меня от улыбки рот рвётся, особенно когда мы вдвоём даём кролям смесь из овса, ячменя и пшеницы.

— Пошли ещё Ромашке сена принесем, — толкаю в плечо малышку и, обнявшись, мы вприпрыжку бежим к сараю.

Белая коза выглядывает из-за досок.

— Когда тебе рожать?

Она мотает головой. И это прикольно.

— Видимо, не скоро, доча.

Каролинка смеётся.

— У неё такое пузо башое, будто сча лопнет, ма, — хихикает.

— Там детки у неё.

Мы почти всех покормили, а под ногами всё так же вьётся кошка.

— О, Мурка. А тебе сено как? Невкусно?

По заданию бабы Веры я тоже забираюсь на сеновал, а когда спускаюсь, разбежавшиеся гуси щиплют меня за штаны. Кажется, они выбрались из загона.

— Машка, теперь за дровами шуруйте! — снова командует хозяйка.

Послушно тащу дрова в дом. Идея прятаться в деревне уже не кажется такой заманчивой. Покончив с делами на улице, полчаса спустя я стою возле плиты, помешивая шкворчащее мясо в соусе и кастрюлю макарошек.

Возле меня за столом сидит дочь. Часто и громко зевая, Каролинка пялится в окно, а потом, взвизгнув от радости, пулей вылетает из дома.

Она звонко и громко кричит:

— Дядя Валела пиехал!

От неожиданности я роняю в огромную кастрюлю ложку.

* * *

Моя малышка так радостно кричит, увидев подъезжающую к дому дорогую чёрную машину. Она соскучилась по Валере. И сердце от этого стучит чаще, и душа уходит в пятки, забившись под стоптанные стельки давно убитых домашних тапок. С одной стороны страх: «Что я ему скажу?» Со второй — негодование: «Он меня предал, пусть идёт к своей Тоньке». А с третьей — тоска: «Люблю ведь паршивца чернобрового!»

Щёки мигом розовеют, покрываясь алыми пятнами, и внутри что-то булькает от предчувствия. Слушая скрип снега под колёсами и рассматривая буксующий автомобиль, я так волнуюсь, что забываю про свой аутотренинг с дикой ненавистью. И чуть было не сую руку в кипяток с макарошками, чтобы выудить оттуда любимую ложку бабы Веры с выгравированной на ручке буковкой «В». К счастью, я быстро прихожу в себя, когда, глядя в окно, понимаю: большая чёрная машина, похожая на катафалк, — это очень близко к тачке Железного, но не она! И как бы ни были скудны мои познания в области тачек, я не ошибаюсь, это действительно не Валерина машина.

Из автомобиля аккуратно вылезает Петр в сопровождении двух габаритных охранников. Такое ощущение, что седых волос на его голове стало намного больше. Я поражена! Чего ему от нас нужно? И как он здесь оказался? Но не скажу, что ответ мне прям жутко интересен.

Я будто в прострации. Острых эмоций не осталось. Меня захватили уныние и серая меланхолия с подёрнутой паутиной подавленностью. Хочется сочинять грустные песни. Но таланта нет, потому я мешаю макарошки. Другой ложкой, ту я достану после готовности, пока баб Вера не заметила.

— Здравствуйте, Маша, — наклоняется в дубовом бревенчатом проёме сильно постаревший Пётр.

Эко жизнь его тряхнула за то время, что мы не виделись.

— Добрый день. Вот уж не думала, что когда-нибудь судьба сведёт нас снова, Пётр Иванович. Случайно проезжали мимо нашей деревни?

— Я прошу вас вернуться к моему Гоше.

— О как! — Теряю я от удивления и вторую ложку в той же кастрюле.

Хватаюсь за половник, пытаясь выловить столовый прибор. Так и весь сервиз можно утопить ненароком. Баба Вера не переживёт.

В дом, расстроившись, возвращается Каролинка.

— Думала, это дядя Валера. — Недовольно поджав губы, плюхается на стул, скрестив маленькие ручки на груди. — Когда он уже пиедит?

Аж сердце рвётся на части, она так к нему привязалась. Скучает по нему. У меня язык не поворачивается сказать, что он, возможно, с другой тётей, и теперь у них, может быть, будет ребёнок. А мы ему неродные, и вообще… Реветь охота. Подобрав неуместные слёзы-сопли-слюни, обращаюсь к гостю:

— Я Гошу люблю, Пётр Иванович, но после того, что случилось в вашем доме… Луиза меня не выносит, и я, честно говоря, от неё не в восторге.

— Луизы в нашей с Георгием жизни больше нет.

— Вы переехали её-то внедорожником? — Я прижимаю руки к лицу и сажусь на стул рядом с Каролиной. — Простите, мне мой неуместный юмор. Народ редко его понимает, извините, пожалуйста, само как-то вырвалось.

— Я пайду к бабе Веле. — Поднимается Каро.

Значит, Пётр и Луиза больше не вместе? Чёрт с ними, с ложками… Тут такое творится. Они развелись, что ли?

— Я выгнал эту шалаву из дома. Выкинул сор из избы. И лишил её всех денег.

— Таки узнали про них с Фёдором?

— Господи, — всплеснув руками, — даже вы были в курсе, Маша?

Пожимаю плечами.

— Валерий сообщил мне эту новость посреди рабочего совещания. Он настолько разозлился на мою жену, что будто с цепи сорвался. Я никогда не мог подумать, что Адону в принципе способен на столь эмоциональную, красочную тираду, к тому же Луиза его сестра. В общем, я выгнал жёнушку. А охранника мои люди….

— Давайте без подробностей.

— Ладно, — вздыхает Пётр.

От упоминания имени Железного жар снова приливает к щекам.

* * *

— Луизе ещё повезло, я думала, люди вашего положения закатывают неверных супружниц в бетон или скармливают голодным догам с бультерьерами. А насчёт Валеры… Он и Антонина ведь…

— Не говорите глупостей, — перебивает меня Пётр. — Тоня его давно не интересует. Он собрался с ней судиться из-за каких-то несчастных трёх акций. Выпер из фирмы и насильно уложил в больницу на сохранение. Там у неё чей-то ребенок в животе растёт. Может, и Адону, но я бы не доверял этим двум бабам, моей жёнушке и её подруженции. Вообще, он и на неё сильно разозлился за что-то, но не говорит, только тужится и кулаками машет. Сказал, позже узнают все.

Я встаю и принимаюсь нервно шагать по кухне, задумчиво хмуря брови.

— Как вы нашли нас?

— От Адону я узнал, что у вас есть бабушка в деревне. А она, в свою очередь, дала мне ваши координаты, с обещанием того, что я не раскрою их черноброву Цыгану, обидевшему её внучку. Я так понимаю, речь о Валерии? Но после того, как этот Шандор (популярное цыганское имя — прим. автора) опозорил меня перед всеми партнёрами и советом директоров, объявив во всеуслышание рогоносцем, я скорее удавлюсь, чем раскрою ему ваше местонахождение. И вообще, ему бы «Мерсил невро» пропить, что-то он какой-то нервный стал в последнее время. Но почему-то счастливый.

— Поссорились, значит?

— Да, поругались сильно.

— Страсти у вас там в городе творятся. Он так и не знает, где мы?

— Нет. По крайней мере, ни я, ни ваша бабушка ему об этом не скажем.

— Понятно.

Вместо того, чтобы радоваться, что хорошо спряталась, я громко вздыхаю. Женщина — удивительно противоречивое существо.

— Так вы вернетесь к нам, Маш? — умоляет Пётр.

— Я подумаю.

Он уезжает, а я не могу выкинуть из головы Адону и не в силах понять, как можно быть нервным и счастливым одновременно. Что там происходит вообще? Ну да ладно.

Закат в нашем новом месте обитания почти сиреневый, вообще, краски на фоне снега как будто ярче. И, гуляя с собакой вдоль пушистых ёлочек, я окончательно кисну.

Страдать мне не нравится. Да и «Кобыла», как я её мило прозвала, обнюхивает все встреченные по дороге стволы. Каролинка хнычет, что устала, и мы возвращаемся домой.

Встав перед печкой на колени, я ломаю щепки. Кладу бумагу, затем поленья. Нагулявшись вдоволь, «Кобылка» посапывает в углу. А я достаю спички и развожу огонь. Он тут же занимается оранжевым светом, приятно потрескивая. Конечно, я правильно сделала, что сбежала от Адону. И облила его несомненно по делу, но иногда до смертной тоски хочется вернуться назад и сделать всё по-другому, иначе, лучше и правильней. Да хотя бы дать ему высказаться.

Телевизора у бабы Веры нет, поэтому Каролинка изучает газету и под чутким руководством хозяйки дома учится читать. Это забавно, взглянув на них, я улыбаюсь. Но все равно грустно.

Достаю с полки алюминиевую кастрюльку, ставлю её на жестяную мойку. Тянусь за керамической чашкой. Сыплю в тару овсяные хлопья и заливаю кипятком. Каша набухает, и я добавляю масла. Режу себе солёного сальца с проталинкой мяска и чищу варёное яйцо. И пока эти двое мучают слово «дорога», печально поедаю своё лакомство, глядя в окно, почти наполовину заваленное снегом. Это ж надо, как быстро накинулась на нас зима. Чувство подавленности и мировой скорби становится настолько нетерпимым, что хочется взвыть от отчаяния.

Нет, от любви не умирают. Это всё литературщина, бабушкины сказки, бред и глупость, выдуманная романтическими дурочками. Это всё неправда и чепуха на постном масле.

Только почему-то сердце снова останавливается, когда кромешную тьму за окном прорезает свет белёсо-желтых фар.

И Каролинка опять выбегает в сени с криком:

— Дядя Валела приехал!

В этой деревне съёмки фильма «День сурка», что ли? Нет, больше я на это не поведусь.

* * *

Увидев Адону в окне, я перестаю дышать и замираю от счастья. Совершенно забыв: ругаться же хотела, разжигая в себе чувство сильнейшей вражды. Но Валера шагает в свете фар, такой огромный, сильный и красивый мужчина. И я таю как шоколадка, ненароком оставленная на батарее.

Он нашёл нас! Он добрался до нашей деревушки! Он выбрал нас!

Мой! Вернее, Тонин. Нет, всё же мой и чуточку Тонин… Ну нет, Пётр же сказал, что там у них всё. А если не всё?! Ох, я не переживу, если он ещё раз меня обманет и пойдёт с ней на УЗИ щитовидки, а потом в столовку, а до этого кровь сдавать и баночку с мочой…

Но я ведь и без него не могу! Глазею на Адону и как будто обалдеваю. Я же ни от одного мужика в такой маразм не впадала. А если у них с Антониной родится ребёнок? Вдруг это его малыш? Что, если женится? Кого он выберет? Каролинка-то не его дочь. Кто голосует за чужого ребёнка, когда есть свой? Но тогда зачем он нас искал? Я запуталась и немного злюсь, но до безумия рада, и внутри аж бурлит от предвкушения.

Ох, как это ужасно: любить, ревновать, сомневаться. Но я так соскучилась, как будто не видела его триста лет.

Сердце бьётся как у мышки в кошачьих лапах. Адону с безумной радостью и блеском в глазах подхватывает Каролинку на руки. И та обхватывает его руками и ногами, повиснув одновременно как маленькая обезьянка и паучок на тонкой ниточке. Она такая милая и забавная.

— Доченька! — Заносит он Каро в дом и обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Стараясь не проронить ни слова и не пропустить ни звука, вижу, как Адону жмурится и жмёт Каро снова и снова. Они стискивают друг дружку, как будто родные, и не просто родные, а самые близкие на свете. И из моих глаз непроизвольно льются слёзы.

— Доченька моя, — повторяет он в который раз подряд, целует её в щеки, затем снова крепко-крепко жмёт к себе.

С ума сойти!

Меня переполняют эмоции от только что увиденного и услышанного. Я, в своей старенькой телогреечке, накинутой на выцветшую водолазку, с нелепым пучком на голове, в бабкиных тапках и растянутых на коленях трениках, скорее напоминаю пугало, чем красавицу. Но Адону, перестав жмуриться и гладить Каролинку, аккуратно ставит её на деревянный пол и смотрит на меня такими горящими глазами, будто красивее ну вот ни разу в жизни не видел.

И я на него смотрю. Потому что ненависть ненавистью, но это же мой Железный. И я начинаю задыхаться.

— Дяд Валела, я тут с ума сошла от таски. — Обнимает его за ноги дочка.

Жмётся к его боку.

А он аккуратно отклеивает Каро от ног, присаживается на корточки и разворачивает её к себе. Затем роется во внутреннем кармане пиджака и находит какую-то картонку, переливающуюся голограммой в свете лампочки, висящей под потолком.

— Каролинка, ммм…

Он смотрит на меня, потом на неё. И, кажется, это какой-то очень особенный момент.

А я же ругаться собиралась, проклинать его, припоминать все предательства и обманы… Но в горле застревает такой комок из чувств и нежности, что я стою и принюхиваюсь к аромату его одеколона, особенно концентрированному на фоне запаха свежего морозца.

Пора уже признаться самой себе, что не будет человек за кем-то гоняться по деревням, если ему всё равно. Я бы, конечно, могла сейчас обвинять его, но, кажется, он мне совсем не безразличен.

— Ты ещё не умеешь читать, — убирает он её волосы с лица, нежно гладит по щеке, — но вот тут у меня есть документ… В общем, помнишь мы все втроём сдавали анализы рано утром?

— Ну, — с подозрением хмурится Каро.

А я не могу прийти в себя от шока и восторга, меня как будто рефрижератором заморозили. Засунули в «холодильник на колесах» и куда-то везут. Не в силах перестать любоваться на его вид, медленно сканирую красивые ботинки, шикарные брюки, тёмное пальто, густые волосы, обсыпанные белыми снежинками. Он из тех крутых мужиков, что никогда не носят шапку и выглядят круглый год потрясающе.

Адону оглядывается на меня, а я смотрю на него. И я чувствую это между нами — всё ту же химию, искру, притяжение….

— Так вот, — он берет её маленькие пальчики в ладони, ласково потирает своими большими руками, — то был тест на отцовство. И вот, оказалось, что я твой папа, милая, а ты моя доченька.

Глаза Каролины вспыхивают огнём.

— Чего?! — резко отмораживаюсь я, моментом превращаясь в фурию.

Потому что любовь любовью, но дитёнок для любой нормальной матери — самое главное в жизни.

— Ээээ! — Отодвигаю я себе за спину не сильно въехавшую во всё это, но дико осчастливленную новостью Каро.

Адону приподнимается и, широко улыбнувшись, поиграв своими тёмными ямочками на щеках, чувственно смотрит на меня.

— Произошла ошибка, Маш. Наш тест — положительный.

— Врёте как по телевизору, — хмурю брови. — Валерий Германович, нехорошо, даже если ты так пытаешься наладить контакт с моей дочерью. Понимаю, что ты к ней привязался, но обманывать я свою кровиночку не дам.

Валера улыбается мне. Я снова млею, но одёргиваю себя. Надо разобраться, но дышать всё труднее. А вдруг правда, а вдруг не врёт?

— Как же я соскучился по тебе, нянечка. По твоему языку и юмору.

А у меня пульс частит. И руки трясутся. Я ж уже всё себе придумала, а теперь получается, что всё не так.

Двинувшись на меня, Валера раскрывает объятия.

— Она наша с тобой.

А я отступаю, мне почти что плохо.

— Германович, что за шутки?

— Тоня и Луиза подменили электронное письмо, я тебе потом объясню, а мне в лаборатории выдали вот это.

Он суёт мне картонку, а я три раза её читаю и смысл никак не пойму. Голова гудит и разрывается. Дочь? Наша дочь? Общий ребёнок? Он всё же наш отец?!

— Мама, мама, пусть дядя Валела будет насим папой! — прыгает Каролинка.

А я в глаза его чёрные смотрю, в них столько надежды и… нежности.

Меня аж с ног сшибает от эмоций и глубины чувств к нему. Что я там планировала? А, кажется отношения выяснять. И опять же ругаться.

— Мама, — в очередной раз встревает в наши долгие чувственные гляделки дочка, — не может он быть нашим папой. Мне Егол-дулалей лассказывал, что для того, чтобы в зивоте лебенок зил, семечко нужно, его папы находят и плитаскивают. А мы дядю Валелу и не знали тогда, когда пузо у тя было. Он никакой нам не папа, фигня это всё! — заключает Каро, махнув рукой.

И мы с ним снова переплетаемся взглядами. После выступления дочурки едва сдерживаю смех. Плотно сжимаю губы. Я креплюсь, чтобы не расхохотаться. Всё же мы в ооооочень страшной ссоре.