Глава 22

— Дочь говорит, что мы не можем быть родными, — произношу с некой неуверенностью в голосе.

А у самой аж сердце заходится радостью! Уже не так чтобы сильно злюсь, но вздрагиваю от мысли, что он снова меня обманет. Чернявый бог делает шаг в центр избы, оставляя за собой густые белёсые следы. Я автоматически прячусь за тяжёлый дубовый стол. Потому что не могу сразу же принять так много всего: Железный вернулся, он говорит, что Каролинка наш общий малыш, и смотрит на меня так горячо, будто я уже обнажена перед ним. Выходит, он всё ещё без ума от меня и простил, что я плеснула ему в лицо водой. Ой, ну это же просто замечательно. Хочется целоваться!

Но мы так и не решили с разлюбезной Антониной. Я разглядываю его, тайком кайфуя от того, как он обожает меня взглядом в ответ, почти что лаская чёрными глазами. Мигом вспыхнув и ощутив, как на самом деле жарко в доме в моей дурацкой телогрейке, как бы невзначай скидываю её и вешаю на стул.

И начинаю серьёзные «деловые» переговоры.

— Хорошо, допустим, что Каролинка твоя дочь, — говорить это приятно, совсем как слизывать вершки со слегка подтаявшего мороженого, и сердце лупит под сто ударов в минуту, и счастье бьёт в лицо ключом. — Но это не отменяет того факта, что ты, Железный, умудрился заделать, — я кошусь на Каро, которая играет на полу, но явно подслушивает взрослые родительские разговоры, — ты смастерил гусеничку бывшей мадаме, запустив червячка в её дохлое пузо. Так сказать, смог ловко перенести пыльцу с пыльника на рыльце пестика или, если говорить простыми словами, щедро швырнуть пыльцевого зерна на семяпочку.

Адону смеётся. А Каролинка, увидев рыжего кота, выбегает в сени.

Душа разворачивается и сворачивается. Горят все самые чувствительные точки сразу. Мне хорошо уже только от одного того, что он рядом.

— Иди уже ко мне, мой ботаник, — Адону снова раскидывает руки, раскрывая объятия, и ломится в мою сторону так же аккуратно, как медведь в посудную лавку.

И плевать ему, что от бешеного напора кастрюльки с мисками летят со стола прямо на пол. Кажется, он, как и я, сошёл с ума.

— Ну нет, Адону, так дело не пойдёт, — задыхаясь от чувств и напряжения. — Однажды у Антонины найдут редкую болезнь Моргеллонов, например, несчастная красавица будет чувствовать, будто у неё под кожей ползают мелкие противные насекомые, а ты её пожалеешь и благородно возьмешь в жёны. Ну, потому что с этими Моргеллонами на неё никто и не взглянет даже. А ты мужик хороший, совестливый.

Валера хохочет громче. Металлический дровосек явно не в себе и где-то по дороге проглотил смешинку.

— Не дури, нянечка, иди ко мне!

— Не могу, Германович, у вас же скоро общий ребенок с Гиеной обыкновенной родится, ой, то есть с Тонькой редкостной, не имею я такого морального права — влюблённым мешать. — Пихаю ему стул, и тот больно ударяет Железного по ноге.

И даже не моргнув, чернобровый ведьмак продолжает переть как танк на баррикады. Вот же напористая железяка. А ещё мужественный, красивый, сильный, уххх.

— У нас тоже ребёнок, нянечка, и это дело надо отпраздновать, — многозначительно подмигивает.

Вот почему он злой и счастливый одновременно. У него просто крыша от лабораторной ошибки поехала.

— Уговорил, я закажу тебе суши, как только в город вернёмся, могу еще бутылку кока-колы или фанты взять. Это, как говорится, по вкусу. А сейчас езжай-ка ты с богом, Адону, мне обдумать надо твоё заявление и принять грамотное решение, а то, когда ты на меня так смотришь, я таблицу умножения забываю, а у меня по ней пятёрка.

Он качает головой. Довольно жмурится, присвистывает. Кажется, ему очень-очень нравится мой трёп. Я же прячусь за печкой, ускользая из его больших загребущих лап.

— Не от меня у Антонины ребенок, нянечка. Мы уже узнали это неинвазивным методом.

— Каким-каким? — Замешкавшись, едва не попадаю в его руки.

— Это забор крови из вены, Машенька. Даже если ты решишь меня облить парным молоком, я все равно тебя поймаю и зажму. Вначале я, конечно, психовал, а потом понял, что именно это мне в тебе и нравится, — тянется ко мне, — горячая моя, страстная, темпераментная. Безрассудная огонь-девка!

— А как ты узнал, где мы?

— Мои ребята проследили за Петром, который явно вытребовал ваш адрес у твоей бабушки. Дальше я доработал работу и явился к тебе весь в белом.

— Чёрном.

— Ну неважно. Меня немного злит, что ты так упорно пряталась от меня, нянечка!

— Я хотела исчезнуть с лица земли, но стереть себя ластиком и замазать корректором не получилось.

— Машка! — заливается Адону, настырно проникая за печь.

И почти что выковыряв меня из укрытия, получает злостный крик в спину.

— Стоять! — рычит баб Вера, сползая с печи и вооружившись веником. — Боты снял, мужик в пальто, и для начала представился!

* * *

— Ты кто такой? — жёстким голосом интересуется баб Вера.

— Я Каролинкин папа! — гордо и не таясь объявляет Адону.

Душа немедленно обливается сладким мёдом, а перед глазами прыгают розовые сердечки. Хозяйка усадила нас за стол, выдала по чашке чая. Мы ритмично помешиваем его ложечками. Адону, как и был, — в пальто. Я в своей водолазке и с пучком, баб Вера зачем-то сняла платок и причесалась.

— А где ты был всё это время, отец?

— Искал!

— И нашёл?

— Нашёл.

— Молодец!

— Знаю!

— А намерения у тебя какие, Катюшкин папка?

— А почему Катюшкин? — это уже мне.

— Не обращай внимания.

— Намерения самые что ни на есть серьёзные, — переводит он взгляд с бабки на меня и так томно изучает исподлобья, что я снова глупею, зардевшись как пятиклассница.

— Это какие такие, каналья? — хмурится баб Вера.

— Жениться хочу.

И всё вдруг расцветает радугой, ломаясь и расплываясь мелкими, как Млечный Путь, звездочками.

— На мне, что ли? — хохочет баб Вера. — Дык ведь я уже старая, милок.

— На ней! — забавно и дико невоспитанно тычет в меня пальцем Железный, а я со смеху прыскаю.

Дурак мой нержавеющий.

— А приданое у тебя есть? — не унимается бывшая физручка.

— А как же! Четыре подушки перьевые, бабушкин оренбургский пуховый платок и её же золотые зубы, — удивляет меня Адону искромётным юмором.

У меня научился, мой чурбан. С Тонькой бы в жизни до такого не додумался. Боже, он такой классный.

— Тогда иди в баню!

— Не понял!? — щетинится Валера Германович.

— Баню топить будем, — это уже мне говорит баб Вера, громко и чётко, понимает ведь, что от любви я совсем тупая стала и тихо не дойдет, — помыть дорогого гостя надо, а то что это за жених, немытый ни в каких местах!?

— А жить вы будете где? Нашей Катюше комната нужна…

— Так Каролинка же.

— Ты мне зубы не заговаривай, — слышу я, удаляясь. Закрываю за собой дверь и бегу в баню. Тщательно подметаю пол, особенно там, где хранятся дрова. Щёткой промываю лавки и полки. Как заведённая, с грохочущим сердцем выношу из парной все ненужные предметы. Адону жениться решил на мне! Боже мой, я же сейчас умру от радости! После уборки всё распахиваю, проветривая. Ничего не соображаю, но делаю, как учила баба Вера. Выгребаю совком из печи старую золу и угли, чувствую, как от восторга горят щёки. Ополаскиваю камни. Трясущимися руками проверяю наличие воды в котле. Притаскиваю берёзовые поленья. Готовлю холодную воду для мытья и проверяю тягу дымохода с помощью зажжённой спички. Не знаю, как я это всё запомнила, но сейчас будто нахожусь в чужом теле. Безумие какое-то и радость, и счастье. Мой Железный станет моим навсегда? Ой, ёшки-матрешки, дохлые вошки! Кладу на колосниковую решетку два полена, между ними бумажный комок, поверх него засыпаю холмиком щепки, наструганную кору, стружки и разжигаю огонь.

В дом возвращаюсь такая красная и запыхавшаяся, как будто уже попарилась.

— Сделала? — строго интересуется бабуля.

Кивнув, сажусь за стол.

— Банька к двенадцати где-то будет. Вы тут пообщайтесь пока что, а мы с Катюшей пойдем кролей и козу на ночь укладывать.

Баб Вера уводит нашу дочь, и как только дверь закрывается, Адону подскакивает ко мне и зажимает в объятия своими громадными лапищами, скинув по дороге ни в чём не повинный табурет.

— Пойдёшь за меня, нянечка?

Целует, куда дотянется, жмёт так, что кости хрустят. У меня от счастья аж дар речи пропадает. Но главное я всё же вспоминаю.

— А кольцо где? — хохочу я и по инерции отбиваюсь.

— Куплю. Могу несколько! Хочешь, три или четыре? А хочешь, десять? На каждый палец по кольцу, нянечка моя вкуснючая!

Рычит и впивается в губы, да так активно, что мне приходится ухватиться за него, чтобы не упасть.

Вот так встреча, вот так ссора. Я думала, мы отношения будем выяснять, а я такая обалдевшая от его напора, что не могу даже слова сказать против. Не получается!

Вкус его губ, как первая клубника в сезоне. Смаковал бы и смаковал, жрал бы на коленях с куста, утыкаясь лицом в землю, настолько это долгожданное и красочное событие.

Не могу ему противиться и, зарывшись руками в волосы, целую в ответ.

— Мы должны с акциями и с Тонькой твоей решить, чтобы она не шастала у тебя на работе, — мычу ему в губы, зарываясь пальцами в волосы, лаская его загривок, улетая от терпкого и мужского запаха.

— Да плевать. — Скидывает с себя пальто явно вспотевший Адону и жмёт меня к белоснежному толстому свитеру.

Ой, какой он красивый, какой сильный. Грудь твёрдая, будто и вправду железная.

— Отлюблю тебя прямо на столе баб Веры, готовься.

Надо бы сказать, что нельзя, но у меня такое состояние, словно меня тем поленом берёзовым по головушке шарахнули. А ещё, когда он к себе придавливает, меня в этой жизни вообще ничего не интересует. Дурная, дурная Машка, как китайская поддельная кукла крутой марки с пустой полостью вместо башки.

Я и раньше любила, когда он меня трогал, но сейчас что-то вообще невообразимое…

Но половицы скрипят. И, в отличие от меня, Адону ещё что-то соображает. Садится за стол и напускает на себя благочестивый вид. Я могу только позавидовать его выдержке. Дальше мы играем в карты, моем в кадушке и укладываем дочурку на печку, обсуждаем с бабой Верой её огородные проблемы, нехватку пенсии и кредит на какой-то мини-трактор.

А я разглядываю длинные, красивые пальцы Адону и мечтаю только о них. Скорее бы, скорее. Да что это за маньячество такое? Ненормальное. И жар какой-то странный, очень хочется всё снять и разгуливать голышом.

Дальше баба Вера объявляет, что баня готова, вручает мне чистые полотенца. Я совсем плохо соображаю. А Адону благодарит и, ни секунды не медля, хватает меня за руку, тащит в сени. Я не сопротивляюсь, потому что китайские куклы в принципе не умеют сопротивляться.

Да и помощь нужна человеку. Потому что баня у бабы Веры большая, есть там и терраса, и комната для отдыха, и помывочная, она же гардеробная, и большая парная. Вдруг человек заблудится? Эту баньку ещё покойный муж бабы Веры сам собирал, брёвнышко к брёвнышку. Нельзя туда одного гостя отправлять.

Лёгкий морозец освежает. И, вдохнув полной грудью свежего воздуха, я топаю за ним по тропинке. Адону быстро пересекает огород и буквально затаскивает меня внутрь. В комнату отдыха. А тут и диван, и кресло, и стол.

— Как же ты спешишь попариться, Валерий Германович, — хихикаю, помогая стягивать с себя водолазку и треники.

А в моего Железного, ещё полгода назад спокойного и брутального Адону, как будто зверь вселился. Он смотрит на меня голодными, дикими глазами самца, желающего только одного — покрыть свою самку. Пахнет парилкой и сосновыми шишками.

— Я в последний раз к женщине прикасался у себя в кабинете. Это знаешь когда было, нянечка? — дёргает он меня к себе и гладит, и трёт, и сладко мучает.

— И что же, больше ни разу и ни с кем?! — удивляюсь и успокаиваюсь, понимаю, зачем он это говорит.

Он показывает свою верность. Ну а если бы нет… Он меня знает. Убила бы, точно поленом бы по голове огрела. Он дёргает на мне последнюю одежду, и я остаюсь в одних трусиках и хлопковом лифчике.

— Конечно нет, у меня нянечка есть, горячая как кипяток, ни одна баба с ней не сравнится, правда, заноза ещё та, любящая играть в прятки! — Больно хлопает чуть ниже поясницы, притягивая к твёрдому и всё ещё одетому телу.

Дальше возникает пауза. Уставившись, Адону о чём-то размышляет.

— Округлости мои любимые как будто больше стали. — Хамовато зарывается лицом. — Налились прям как дыньки, с ума сойти.

Целует и обнимает. А я от этих бешеных прострелов аж дурею от страсти, любви и нежности. Мчусь в пучину наслаждения, и голова идёт кругом. Мой мужлан, грубоватый и сильный.

— Что ты сказал? — Отлипаю от него и сажусь на диван, а ручки так мило складываю, будто скромная девочка.

— Грудь у моей нянечки стала больше.

— Ну нет. Не то.

— Ааа! — Подходит ко мне Адону, кладёт на диван, как ему удобнее.

Скидывает с себя одежду и, представ в костюме Адама, тяжело дышит и смотрит с наглой, горячей поволокой. И от вида его бронзового, сильного мужского тела, такого мощного, местами покрытого тёмными волосами, я прихожу в состояние полнейшей шизофрении. Какой мужик, а? Какой он всё-таки охрененный мужик! Лучше и красивее просто не бывает! Валера ложится и начинает действовать, страстно целуя в губы. Делает паузу.

— Я тебя люблю, — чётко произносит, не скрываясь.

Затем снова наваливается.

— Таак, вот уже лучше и отсюда поподробнее, — мычу и шучу, а на самом деле так к нему и жмусь, и радуюсь, аж кости болят, как сильно стараюсь.

— И без тебя не могу, нянечка моя.

Ох, оказывается, жизнь бывает такой фантастически приятной, аж до слёз просто. И любит он меня, и ребёнок у нас общий. И всё у нас будет хорошо.

— Отлично. — Глажу его с благодарностью, цепляюсь, хватаюсь, трусь.

Целую в ответ.

Адону придавливает меня к дивану. Мне кажется, моя реакция на него никогда не была настолько острой, как сейчас. Просто помешательство какое-то. Он тянет. Как будто издевается, засранец!

Я недовольно жмурюсь, приподнимаюсь на локтях и смотрю в чёрные глаза.

Он вопросительно изгибает бровь. Дышит как жестокий зверюга, у которого кусок мяса уводят из-под лап. Догадалась: тоже хочет признания. Смотри-ка, даже это ему не нужно без моей любви.

— Я тоже тебя люблю, мой Железный. Клянусь, Валерий Железный Кхекавич, быть рядом, когда я нужна, и ваще ни разу не мешать, когда не до меня и по работе. Окружить тебя заботой и любовью. Целовать по сто раз на дню. Быть внимательной и деликатной, не задавать ненужных вопросов и не поливать прилюдно из бокала в ресторанах. Разделить твои глупые мужские интересы и увлечения, вместе проводить отпуск в разных местах, вести общее хозяйство и воспитывать детей…

— Детей? — становится серьезным Адону.

— Ну а вдруг? — подмигиваю я ему и, ласково погладив, обнимаю.

С ума сойти, кажется, я ждала этого целую вечность. Мышцы сводит от наслаждения. Цепляюсь за шерстяное покрывало, выкручиваюсь, запрокидываю голову. И Адону, как будто почувствовав, прикусывает кожу на шее. Мама дорогая.

— Валера, Валерочка, Валерааааааа! — швыряет меня по всему дивану.

Первый раз совсем не долгий, и звезды для нас с любимым сыплются с неба почти одновременно. И орём мы как буйнопомешанные неандертальцы. Но какая, собственно, разница? Главное, что теперь мы вместе.