Глава 8

Я молча иду за ним в машину, испытывая целую гамму чувств. Впервые за долгое время и огромное количество нелепых свиданий с разными мужчинами мне так остро хочется взять кого-то за руку. Но Адону четко дал понять: между нами ничего не будет. Вот только взгляды его говорят другое.

Когда он смотрит на меня, застывая, в глубине тёмных глаз таится отблеск тоски, заставляющий меня жалеть об упущенном.

"Я не изменяю", — сказал он прямо, и я бы очень сильно разочаровалась, если бы было по-другому.

— А куда делся Олег? Надеюсь, с ним всё в порядке, — спасаю я себя и его от томительных, сладких пауз между нами.

— Он вам не подходит, — отрезает Адону и открывает для меня дверцу авто, заботливо помогая усесться на пассажирское сиденье, как будто я совсем маленькая и без него не справлюсь.

В нём так много мужского. В паре с таким человеком можно почувствовать себя слабой и беззащитной женщиной и никогда не задумываться о всяких мелочах, вроде того, как и чем заплатить за квартиру. Или как разобраться с наезжающим на тебя отцом чужого ребёнка. Такой не даст в обиду, и Железный только что ярко это продемонстрировал. Да дело даже не в этом: с ним можно расслабиться и плыть по течению. Жить, радоваться, цвести и пахнуть. А ещё, будь Адону моим мужчиной, я бы измучила его поцелуями. Уж такие красивые у него губы! От этой мысли по телу тут же пробегает горячая дрожь, и я ощущаю неуместное волнение. Потом ругаю себя за глупости и просто пристегиваюсь, отвернувшись к окну.

— Если бы вы выглядели счастливой, нянечка, я бы не полез.

«Боюсь, что после знакомства с тобой, счастливой я больше никогда не буду». Моя планка взлетела до небес, и вряд ли мне теперь кто-то понравится. Я себя знаю не один год.

Он садится за руль и поворачивается ко мне, упоительно волнующе взглянув в глаза. Непроизвольно отвечаю тем же. Моё глупое сердце рвётся к нему, а вместе с ним всё тело и вся суть, каждая клеточка.

Отвернувшись первым, Валерий приступает к вождению. Он не включает музыку, будто желает слушать моё истерично рваное в его присутствии дыхание. И загадочно молчит, всматриваясь в тёмную дорогу. Значит, он тоже это чувствует, раз сказал об измене. По сути признался в нашей обоюдной симпатии. От этого кожа покрывается мурашками, и губы непроизвольно приоткрываются, как бывает при жуткой нехватке воздуха. Ну почему жизнь такая несправедливая штука?

Он идеальный, но не мой. И никогда не будет моим. Я, конечно, прибила бы его за то, что любит Тоню, и искренне недоумеваю, что он в ней нашёл, но сердцу не прикажешь.

— Я думала, вы больше не появитесь. Пропали куда-то, а теперь явились как снег в июле.

— Я уже понял, что вы недовольны моим появлением, — ухмыляется Адону. — Сорвал ваше свидание.

— Да, и куда-то дели моего кавалера, — шучу, поглядывая на железного чурбана с красивым мужским профилем и такими руками, что любая женщина смело разделась бы догола, лишь бы он этими руками её потрогал.

Но щупает он Тоньку-гиену, и нет ничего «прекраснее» их взаимной любви. Как же сильно я ревную, хотя совершенно точно не имею на это никакого права.

— Он распускал руки, я лишь преподал ему урок.

— А может, я хотела, чтобы он это делал, Валерий Германович? Олежка молодой, красивый, татуированный во всех местах, — бурчу я себе под нос. Всё ещё ревную, и мой характер никуда не делся, он такой же невыносимый, как и прежде.

Вот только Адону не злится, а неожиданно громко смеётся, озаряя тёмный салон своей шикарной улыбкой, по которой я тоже ужасно соскучилась.

— Так хотели его объятий, что побледнели как мертвец с пеной у рта, с блуждающими глазами и хриплым свистом вместо дыхания, — отвечает Адону в моей же манере, вызывая улыбку.

— Неправда. Такого не было, — хихикнув, прикрываю рот рукой. Я действительно испугалась приставаний Олега, но Валерию это знать необязательно.

— Ходячих мертвецов смотрели? А-а-а! — игриво имитирует трупиков Железный, вытягивая из меня ещё одну улыбку.

— Вы приехали такой злой, что-то на работе?

— На работе всё нормально, — отстранённо отвечает Валерий.

Я так хочу, чтобы дело было во мне, в том, что он приревновал меня к Олежке. Но это, конечно же, нереально, и я сама себе насочиняла сценариев того, чего нет и быть не может.

— Просто не люблю, когда бросают трубку и грубо прерывают разговор.

Примчался в ресторан к едва знакомой женщине, чтобы поругать за брошенную трубку? Нет, не буду ничего придумывать, потом только больнее станет. Я и без того наверняка выгляжу влюблённой в него дурочкой, раз уж он заговорил об измене. Наверное, смотрю на него так, что его каждый раз бьёт электричеством. Вот и сейчас мы на мгновение поворачиваемся друг к другу, и мне становится не по себе оттого, как сильно переплетаются наши взгляды. Адону снова отводит свой первым.

— Вы хотели телефон логопеда. — Опомнившись, сую ему выключенный аппарат, и он, глядя на дорогу, берет его, случайно прикоснувшись к моим пальцам. Кровь тут же пульсирует быстрее. И снова становится обидно.

Такая химия зря пропадает.

Адону делает несколько движений и, положив мобильный на консоль, возвращается к рулю. На экране появляются проценты зарядки.

— Я могу видеться с Каролиной?

Может ли он и дальше морочить голову моей дочери? Даже и не знаю.

— В прошлый раз она очень расстроилась, когда вы исчезли, Валерий Германович. Плакала, называя вас предателем и утверждая, что дело в ней, что она просто никому не нравится. Она ещё крошка, и ей тяжело понять, что взрослые люди легко уходят из жизни друг друга и в этом никто не виноват. И уж конечно, в этом нет особой трагедии.

— Вы гораздо мудрее, чем кажетесь, Мария. — Паркует он автомобиль.

— Может быть, перейдем на ты? — шепчу в темноте салона. Я не виновата, оно как-то само вырывается. — Собирались со мной невесте своей изменять, а сами меня даже Машей назвать не можете. Я уж молчу про эту ужасную «нянечку». Вот даже Олежка заметил.

— Олежка? — смеётся Адону.

И мы снова смотрим друг на друга. Внутри горячо и сладко от нашего уединения в этой тёмной машине среди мрака позднего вечера.

— Да-да, он напомнил вам, Валерий Германович, что у меня есть имя.

Мы снова смеёмся, и я киваю в подтверждение своих слов, а в этот момент оживает мой мобильник. Он орёт на весь салон. Срабатывает какой-то нелепый будильник о том, что нужно положить Каролинке гербарий с собой в садик. От вибрации телефон сползает с консоли на пол. Мы лезем за ним вниз одновременно. И наши пальцы опять соприкасаются. Всё тело жарко реагирует на эту секундную близость и, поднимаясь, мы оказываемся в сантиметрах друг от друга. Наши лица так близко, наши губы почти рядом… Забываю, зачем полезла под приборную доску. Я так хочу его поцеловать. Один разочек, всего несколько мгновений этой сладкой ни на что не похожей смерти.

Но сам Адону этого не хочет, он пожалеет, ведь не в его правилах изменять. И я не желаю портить ему жизнь, почему-то мне не нравится мысль, что потом моему чурбану будет плохо, даже если сейчас он испытывает ко мне сексуальный интерес.

Поэтому я заставляю себя отстраниться, подхватываю телефон и выискиваю необходимый номер. Начинаю его диктовать с деловой хваткой на зависть всем ведущим бизнесменам.

— Мы приехали. — Вбивает Адону номер в свой мобильный.

Нахмурившись, оглядываюсь по сторонам.

— Мы не туда приехали. — Убираю волосы за уши.

— Вы переехали?

Отрицательно киваю головой, начав собираться.

— Я, наверное, вызову сейчас такси. Я же на свидание поехала и дочь оставила у подруги с её семьей. Мне надо к Каролине. Забыла вам сразу сказать, простите, я правда неспециально. Не буду вас больше задерживать, вам нужно возвращаться к Тоне.

Последнее я из себя буквально выдавливаю, как давно закончившуюся зубную пасту из скрючившегося тюбика.

— Ещё чего. Никаких такси по ночам, отвезу, куда скажете. — Заводит Адону мотор.

* * *

Мы с Адону катаемся по ночному городу. Это было бы очень романтично, если бы не было так грустно. Каждый молчит о своём. Мне, откровенно говоря, больно. Когда я не знала, что где-то есть мужчина моей мечты, я, конечно, переживала, что никому не нужна, но сейчас моё сердечко сжимается до размеров горошины. Он мне так сильно нравится. А он любит Тоню.

У Валерия звонит телефон, и я случайно замечаю, что на экране загорается «её» фотография.

— Да, Тоня, нет, я ещё не дома. Номер получил.

Какая прелесть, оказывается, Адону ей всё рассказывает. Ну конечно, она же его женщина. Не знаю, что было бы хуже. Если бы сейчас он соврал, что всё ещё кукует на рабочем совещании? Или придумал бы, что в машине с приятелем разъезжает? Но ведь это же Адону, разве лгать и изворачиваться это про него? Но сердце становится ещё меньше. Мы с ним не тайна и не опасный секрет. И вообще никто друг другу.

А Антонина какая хитрая: сменила тактику и превратилась в тихую и скромную боевую подругу, поняла, что наезды Железный не приемлет. По голосу слышно, как ласково она о его местоположении справляется.

— Да, конечно, отвезу Марию домой и поеду на Измайловскую, как только решу этот вопрос. Спокойной ночи.

Ну по крайней мере, не стал говорить: «Люблю и целую». Да и тон спокойный, нет ни паники, ни страха. Хотя эти качества ему вообще не свойственны. А что у него на Измайловской? Квартира-студия? Это вроде элитный район. Пётр как-то говорил, что у Адону дом в том же поселке, что и у них с Луизой, наверное, есть ещё и квартира. Одно радует, что не сказал: «Жди меня, милая, голой в постели, скоро приеду». Похоже, они не живут вместе. Или она в доме, а он решил сегодня переночевать в городе, раз уж допоздна по проспектам мотается.

Да какая мне разница?! Всё равно место рядом с ним занято. Знаю, чем буду заниматься всю сегодняшнюю ночь: реветь как белуга в подушку. Лучше бы я его никогда не встречала. Что я сделала такого ужасного в этом мире, что кто-то всемогущий продемонстрировал мне совершенный образец мужского пола во всей красе, а потом спрятал, покрутив перед лицом фигой? «Видишь, какие мужики бывают? И ты ему нравишься, как и он тебе. Только хренушки ты его получишь».

— Что-то ты притихла.

Как же будоражит его глубокий и таинственный голос. Наверное, это неописуемо приятно, когда он шепчет на ухо какие-то нежности. На секундочку поворачиваюсь.

— Решился перейти со мной на ты?

— Ты же сама попросила.

Кивнув, опять отворачиваюсь к окну. Думаю, лучше нам с ним перестать видеться. Не могу я эту бурю внутри выносить. Мне физически плохо оттого, как мне с ним рядом хорошо, а он с другой по ночам развлекается. Пусть находит себе ещё одну случайную дочь и её окружает логопедами.

Я себя плохо контролирую рядом с ним. Будь он моим мужчиной, я бы ревновала его к каждому фонарному столбу и уж точно не позволила бы разъезжать по ночам с чужими нянечками. И он бы меня бросил через неделю отношений из-за моего несносного характера. Как же всё сложно, больно и как же хочется выйти из этих «недоотношений». Скажу ему, что против их с Каролинкой общения, только подберу подходящий момент. Не могу я так. У меня внутри бесконечный дождь, заливающий улицы и вечно угрюмое серое небо.

— И всё-таки ты притихла.

— Скучаю по Олеже, надеюсь, мы ещё встретимся. — Разглядываю несущуюся мимо тёмную массу домов и деревьев.

— Не думаю, я ему нос сломал. Ты теперь у него только с плохим ассоциируешься.

— Что?! — Резко поворачиваюсь, взглянув в тёмно-карие глаза.

Адону улыбается.

— Врешь ты всё, Валерий Германович.

— Я просто пошутил. Как всегда делаешь ты. Ещё не хватало драться с каким-то попугаем.

Мне хочется наговорить гадостей про его расфуфыренную лживую гиену, но как представлю, что он её защищать начнёт, аж дурно становится.

— Нормальный он мужчина. Современный и молодой. Просто мы не успели познакомиться поближе. Он, между прочим, посчитал меня очень красивой и сказал, что это редкость на свиданиях вслепую, — бубню себе под нос, как пономарь в церкви.

«И, в отличие от тебя, он хотел со мной отношений»

— Про твою красоту я и без него знаю, тоже мне Колумб, открывший Америку.

И почему я уверена, что вот в такой игриво-изящной манере со своей гиеной он не разговаривает? Я поворачиваюсь к Адону и думаю, что он улыбается, но он серьёзен, как никогда, и даже глаза как будто темнее. Мы смотрим друг на друга так многозначительно, что становится очевидно: между нами разгорается истинная страсть, только Адону забивает её своими брендовыми ботинками и душит стерву голыми руками. Пыхтит как рассерженный ёж, старается.

Вот бы обрезать ему за это дорогие брюки! Ножницами, как попало и грубо, чтобы нитки торчали, пусть бы ходил как удод в укороченных.

— Останови, пожалуйста, у ворот вон того дома с колоннами.

— А ты останешься ночевать у этих людей?

Хочется фыркнуть, меня это прям раздражает. Пусть у Тоньки Золотой Ручки о таких штуках справляется, я, между прочим, ему ничем не обязана и отчитываться не должна. Но почему-то не хочу с ним ссориться, я вообще уже ничего не хочу, на меня нападает какая-то апатия. Упадок сил, уныние, вялость и усталость.

— Нет. Я и так злопоутребила их гостеприимством. На такси поеду домой к себе.

— Иди тогда, я пока кресло из багажника достану.

— Не стоит, Валер, правда. Это уже лишнее.

Он со скрипом сжимает руль. Да, я впервые назвала его по имени. Легко и незатейливо, как близкого человека. Я не специально, просто если мы перешли на ты, то звать его по имени-отчеству как-то нелепо. А так, ведь он Валера и есть, чего удивляется?

Адону в очередной раз внимательно смотрит на меня, я — на него. Нет, я не могу… Этот его блеск в глазах меня просто убивает. К Антонине пора под бочок, а с меня, пожалуй, хватит этой немыслимой пытки душистыми пирогами во времена жёсткой голодовки.

Я толкаю дверь наружу и не слишком изящно вываливаюсь в темноту ночного города. Очень надеюсь, что Адону всё-таки уедет.

У Иванки и Димы в доме полный кавардак. Везде горит свет, орут детские песни, никто не спит, дети визжат и бегают по этажам, а чета Красинских преспокойно пьёт чай, любуясь друг другом. Вот жеж маньяки в друг друга влюблённые.

— А ты не завидуй, — говорю сама себе, — у тебя такого никогда не будет.

Еле отбившись от гостеприимных хозяев, я вывожу полностью одетого ребёнка на улицу. И как только мы с дочкой покидаем резиденцию Красинских, Каролинка замечает у забора машину. Железный как раз закончил устанавливать кресло в автомобиль и вытирает руки влажными салфетками.

— Дядя-педатель! — визжит моя дочь и с разбегу бросается к нему.

Он ловко подхватывает её на руки и, покружив, смеётся, ставя малышку на землю.

А я замираю. И, глядя на них, чувствую, как мне в сердце вгоняют здоровый осиновый кол и крутят там безжалостно. Обидно, что я не оборотень или вампир, не помню, кого ещё убивают таким изощрённым способом. Потому что лучше бы сдохнуть, чем наблюдать эту идиллию: как отлично ладят Тонин жених и моя дочь.

* * *

— Как твои дела, Каролинка? — меняет голос Адону с волнующе тихого, как он беседовал со мной, на тон заботливого отца, опекающего и защищающего своё дитя всеми доступными способами. — Не давит так? — Он поправляет ремешки.

Ещё раз проверяет надёжность кресла. Сидя на переднем сиденье, я наблюдаю за ними в зеркало заднего вида. Сердце щемит. Ну почему так?!

Ну почему этот чёртов тест оказался отрицательным?

— Холосо, — у Каролинки настроение становится ещё лучше, чем было до этого, её голос просто звенит. — Дядя Ваела, сегодня пеед погулкой Егол, ну помнишь Егола?

— Которому ты волосы обрезала?

— Ага. Поплосил воспитательницу помочь ему натянуть ботинки. Ииина Николаева помога, так как обувь застыла ни туда, ни сюда. Наконец-то оба ботинка с туудом напялили. А потом Егол такой: «Ботинки с ногами пееепутаны». Пеедставляешь? — хохочет Каролинка, болтая ногами и стуча ими по водительскому сиденью.

Я делаю ей замечание, обычно водителей такси это очень раздражает. Но Адону как будто и не чувствует этого. Ведёт себе машину как ни в чём не бывало.

— Колоче, лассказываю дальше, — лопочет дочурка, — воспиталка в узасе, что плавый ботинок надет на левую ножку, а левый на павую. Снять ботинки оказалось ещё туднее, чем одеть. Она селдилась, но стала снова пялить ботиночки, внимательно, чтобы каждый на свою ногу. И когда узе снулки завязала, Егол такой: «Это не мои ботинки». Ха-ха! Ну он зе кучеявый балан, я же говорила.

Адону громко смеётся, и я, несмотря на печальку и грусть по поводу неудавшейся личной жизни, начинаю улыбаться.

— Бесаная воспитка сильно покаснела от злости, видно, поолать хотела, но сделзавшись, начала стягивать ботинки с ног дулачка Егола. Наконец-то, упавившись с этой, ну оооочень тлудной задачей, — захлёбываясь смехом и эмоциями, продолжает Каролинка, — вздыхает, но тут Егол говоит: «Это моего блата ботинки, мама мне их дала, чтобы я их носил».

Мы с Адону не можем перестать хохотать, переглядываемся, я вытираю уголки глаз от слёз. Ну что это за чудо-девочка, моя Каролинка.

— Воспитка уже почти в обмалаке, — болтает Каро без остановки, развлекая нас. — Но мы уже надеемся пойти наконец гулять. Уже сжалились все в кульках и сапках из-за Егола. И Ииина Николаевна такая спашивает, — увеличивает громкость Каро, явно подбираясь к кульминации, — «А где твои печатки малыш?» А толмаз Егол, такой: «Они запиханы в носки моих ботинок!».

Дальше мы хохочем без остановки, и я просто уже рыдаю от смеха будто ненормальная. Сейчас мы втроём в машине Адону, словно живём в нашем уютном, маленьком мире, и благодаря моей чудесной малышке это невероятно радостный, счастливый и очень светлый момент. Неважно, что там будет дальше. Здесь и сейчас нам неописуемо хорошо втроём.

Я ведь всегда умела находить плюсы, этим я выживала даже в самое трудное время. Стоит ли печалиться из-за такой мелочи, как безответные чувства или разбитое сердце? Не Валера виноват, что тест оказался отрицательным и что на момент нашей встречи его сердце уже было занято другой женщиной. Просто так вышло. Такая судьба. И, наверное, самым правильным будет смириться и попытаться отпустить.

— Она такая разумная для своего возраста.

Каролинка, уже забыв свою историю про ботинки и Егора, напевает забавную песню. О невежде, которая питается одеждой, поедая шубу. Она оказывается молью, и враг у неё один под названием Нафталин. Видимо, эту песенку они разучили вместе с логопедом. И, несмотря на то что пока шуба у нас звучит как «суба», всё равно невозможно не хохотать. Каролинка настоящая артистка, и я вдруг начинаю подпевать, а Адону, хоть и ведёт машину, беспрестанно за нами наблюдает. Хорошо, что дороги сейчас пустые, а то от смеха и азарта мы точно куда-нибудь врезались бы.

Постепенно песня Каролинки стихает, и от ритмичного покачивания автомобиля девочка, зевнув, закрывает глаза.

— Каролина уснула, — подмечает Адону.

— Умаялась у Красинских, а ещё такую речь выдала, — улыбаюсь я ему. — Дети часто вырубаются на ходу.

— Я бы тоже поспал, — смеётся Адону, говоря шёпотом, — встал сегодня очень рано, чтобы подготовиться к одной важной встрече. В итоге её отменили.

— Понимаю. Я часто встаю в половине шестого, чтобы успеть отвести Каролинку в сад и примчаться к Петру на автобусе.

— Во сколько?! — таращит глаза Адону.

Но всё это шёпотом, стараясь не разбудить ребёнка. Это мило с его стороны.

— В пять тридцать, — тихонько посмееваюсь над его реакцией.

— А я на свои восемь жалуюсь, Маша, — качает он головой, осматривая меня чёрными глазами. — Обычно я встаю в девять, спокойно делаю свои дела, даже успеваю потренироваться, душ, завтрак, потом я заезжаю за…

Да, вот сейчас вспоминать о Тоне вдруг стало неуместно и неудобно. Я тоже это чувствую. И Валера, конечно же, осознает. Останавливается, не говорит вслух. Громко втянув воздух, я теряю интерес к беседе, отвернувшись к тёмному окну.

Понимаю, что это неприлично. И не моё дело, но ничего исправить не могу. Знаю, он заезжает за своей Тоней. И пока я трясусь в автобусах с пересадками, она изящно дефилирует к его авто на шпильках в короткой норковой шубке.

Спокойно! Миллионы людей трутся с незнакомцами в автобусах. Это жизнь. Кому-то повезло меньше, кому-то больше. Адону не всегда так жил, вон даже штуки свои сдавал на пропитание. Всё, что сейчас имеет, заработал умом и смекалкой. И повезло с ним именно Тоньке. Так бывает.

— Как дела с вождением? — прерывает он затянувшуюся паузу.

— Пока что не очень.

Адону открывает рот, как будто хочет что-то сказать. И я даже знаю что. Но мы оба догадываемся, что это будет неуместно. Ведь он в отношениях с Антониной. У него руки чешутся мне помочь. Такой у него характер: настоящий, мужской. И от этого хочется заскулить, как собаке от боли. Он чуть было не предложил мне парочку уроков вождения. Где-нибудь за городом, на старом полигоне, наедине друг с другом. Внезапно у меня учащается сердцебиение, и я как будто чувствую перебои в работе этого органа. Сквозь пелену, покрывшую мои глаза, я вижу, как это могло бы быть.

Но если бы я была его женщиной, мне бы это не понравилось. И Тоне-гиене, конечно же, это не придётся по вкусу. Поэтому я лучше попрошу Диму, мужа Иванки, чем сейчас позволю Адону наступить на горло собственной песне. Он не изменяет. А это не то чтобы измена, но малоприятно любой женщине.

— А вот и наш дом!

Валера аккуратно паркуется и, кивнув, выходит из машины. А затем в очередной раз доводит меня до полуобморочного состояния.

Адону тихонько открывает заднюю дверцу и осторожно, чтобы не разбудить моего ребёнка, отстёгивает ремни, берет её на руки и несёт к подъезду.

Всё то время, пока он поднимается с Каро по ступеням, я не смею дышать, такой сказочной и умиляющей кажется эта картинка. Мой пульс ускоряется настолько, что его должно быть слышно не то что на весь дом — он грохочет на целый квартал.

— Куда положить? — улыбается Валера, и я указываю на кровать.

Потом аккуратно раздену её.

В темноте коридора никто из нас не догадывается включить свет. Потому что воздух буквально звенит от напряжения.

— Спокойной ночи, — говорит Адону.

И его обворожительная улыбка заставляет сердце плавиться и гореть.

— Спасибо и спокойной ночи.

Он закрывает за собой дверь, и я сползаю по стене на пол, внутри что-то плавится, совсем как лава, оно горит, трещит, и мысли искрятся как порох, сговорившись с огнём.

Как же сильно я успела в него влюбиться за столь короткое время.