Глава 9

Гошенька просто обожает игры с водой, и я, так, чтобы точно порадовать непоседу, разрешаю ему повозиться в сырости хотя бы полчаса.

Для подобных мокрых игр мы обычно берём клеёнку и большой контейнер. В таком случае хорошо подходит пластиковый ящик для игрушек. Хохоча и болтая, мы набираем формочек для песочницы, колпачков, стаканов из-под молочных продуктов. Выдуриваем на кухне дуршлаг, ситечко, пульверизатор. И заранее, обычно за день-два до сырого кипиша морозим воду, добавив туда красителей и спрятав маленькие предметы: цветные скрепки, камешки и игрушки из киндеров.

Улыбаясь друг другу, стелим клеёнку на пол, расставляем миски с водой, вытаскивая лед из формочек, чтобы он немного подтаял. Начинаем балдеть, играя, например, в спасателей. И усадив любимого Гошиного белёсого зайца-сквиши с оранжевым другом оленем в стаканчик — это наш корабль, беседуем с малышом о тихом и волнующемся море. Ребёнок в восторге, я прошу его дуть на воду — так у нас появляются волны. Лёд в наших водах становится айсбергами, отколовшимися от большого ледника.

По сюжету нашей веселой игры корабль терпит крушение во время шторма, а малыш спасает членов экипажа с помощью ситечка или дуршлага, перетаскивая их на сушу.

Я кидаю на дно нашего моря разные предметы и рассказываю Гоше о их свойствах, интересуясь у малыша, как ведёт себя бумага, что делают веточка и крышка от миниралки? Утонет ли кусочек пенопласта и пойдет ли ко дну металлическая машинка?

В процессе такой игры Гоша развивает мелкую моторику, координацию движений, сенсорные способности, представления о формах, объёме, размере. Я очень радуюсь его маленьким успехам, мне так приятно видеть, что он сообразительный и легко идущий на контакт мальчик. Каждый раз, когда у него что-то получается, моё сердце наполняется радостью.

Мы как раз топим пластиковый кран с ковшом, когда снизу доносится громогласный мужской смех. В последнее время у Петра в доме всё чаще появляются гости. Он неважно себя чувствует, проходит какие-то обследования, но без этих «тусовок» не может, поэтому друзья приходят к нему сами.

Фантазия подбрасывает образ Железного, что именно он тоже там, среди гостей. Ведь Антонина и Луиза очень сдружились, а Петр и раньше неровно дышал к Адону. И всё вокруг на секундочку исчезает. Я пылаю, мечтаю, волнуюсь. Очень стараюсь себя успокоить, но становлюсь рассеянной и забываю всё на свете. Я так хочу… И так не хочу его видеть.

Гошенька обливает меня водой, выводя из состояния эмоциональной тупости, и я хохочу, брызнув на него в ответ. Мы начинаем смеяться и поливать друг друга. И когда, выдохнувшись, я обнаруживаю себя и Гошу мокрыми буквально до трусов, подбираю малыша на руки и несу в ванную — сушиться.

Мы выбираемся в коридор и проходим мимо лестницы, потому что в той ванной, что расположена в детской, я не обнаруживаю ярких и мягких полотенец в виде животных, какие нравятся Гоше и в которые он с удовольствием укутывается. А беспокоить сейчас домработницу мне совсем не хочется. Ей и так забот хватает. Без задней мысли проношу ребёнка в большую ванную комнату, совершенно не собираясь разглядывать гостей внизу. Но там происходит что-то странное. Девочек, охранников и водителя выстроили в ряд и как будто допрашивают. Женщины хлюпают носами, мужчины чернее ночи. Всем этим руководит Луиза. Петр пьёт чай, зевая. А у окна, облокотившись о подоконник, хмурясь, стоит Адону. В гостиной есть ещё несколько мужчин и женщин, но, увидев Валеру, я уже никого не замечаю. Я так сильно поглощена его мужественным образом… Моё сердце стучит всё сильнее и сильнее. И он как будто чувствует меня на расстоянии и, единственный из всех, поднимает глаза. Смотрит на меня, а я на него. Он даже чуточку меняет позу, как будто смутившись. Никто из нас не думает здороваться, да это и неуместно сейчас, учитывая обстановку и голос Луизы. Как я могла подумать, что она милая? У неё такой хороший персонал, слаженный коллектив из добропорядочных и старательных людей. Что она делает вообще?

— Итак, я повторяю свой вопрос: куда пропали мои двадцать долларов? — Расхаживает мимо выстроенной в ряд прислуги Луиза, будто надзирательница нацистского лагеря смерти Берген-Бельзен. — Они лежали вот тут, на полочке, а теперь исчезли. Не заставляйте меня искать самой.

— Ой, Луиза, — вздыхает Петр, махнув рукой, — ну не при гостях же, хватит устраивать магический иллюзион, — смеётся. — Закончился цирк, отзвучали фанфары. Сдались тебе эти деньги. Ты на кофе в «Зарине» по три раза в день больше тратишь. Заканчивай, ей-богу, утомила.

От этой сцены мороз по коже. Ещё и любовника своего выставила, для красоты картины.

— Действительно, Луиза, достаточно, — поддерживает Петра Адону.

Мне надо было сразу уйти и не слушать всё это, тем более нам с Гошей уже становится холодно. Но в этот момент хозяйка фазенды замечает меня и поднимает взгляд, полный враждебности.

— Нянечка, а вы не брали мои деньги?

Она щурится, и мне вдруг кажется, что тьма движется и краски сгущаются, смыкаясь надо мной густыми чёрными тучами.

У меня кровь стучит в висках, с такой ненавистью она на меня смотрит. Я не могу дышать и еле удерживаю на руках крутящегося Гошу.

— У вас ведь материальные проблемы, насколько я знаю?

Все в этой комнате смотрят только на меня. По коже пробегает неприятный мороз, вызывая медный звон в ушах.

— Ну, Луиза, — неожиданно заступается за меня Антонина, касаясь плеча подруги, — она же с ребёнком, вряд ли это она.

У меня от шока просто нет слов, хотя обычно с этим нет проблем. И мне ужасно внутри из-за Валеры, находящегося в этой же комнате. Раньше бы я развыступалась, но теперь совсем другая, будто птица с подрезанными крыльями. Не хочу спорить с ней, настроения и сил на это нет.

А обе богатые стервы смотрят на меня. Да пошли они в то самое место, откуда у нормальных женщин вылазят дети. Плюнув, иду в ванную комнату, усаживаю малыша на маленький пластиковый стульчик, вытираю ему полотенцем голову. Гоша болтает ногами и восхищается нашей игрой, мило бубня о том, что много раз был на настоящем море и взял бы меня в путешествие, если бы родители разрешили. Здесь тепло и тихо. И, самое главное, нет этого имперского семейства с их рабовладельческим строем. Мы переодеваем ему майку. Улыбаемся друг другу. И поём милую песенку про храброго моряка, утопившего свой захваченный корабль вместе с пиратами на борту. У меня до сих пор неприятно колет где-то под грудью от этой пренеприятнейшей, я бы даже сказала, мерзкой сцены внизу. И от глаз Луизы, которыми она на меня смотрела.

Гоша начинает капризничать, по всей видимости, проголодавшись, и я уже раздумываю, как добыть ему еду, избежав общения со всеми этими идиотами внизу. Я просто хотела высушить ребёнка, кто же знал, что дом кишит тварями?

И пока Гоша забавно наматывает на голову полотенце, спрыгнув со стула и плюхнувшись на коврик, я подсушиваю феном волосы. И шум работающего прибора не даёт мне осознать, что в ванной мы уже не одни, здесь целая толпа. И во главе кучи богатого сброда стоит Луиза, держа в одной руке мою расстёгнутую сумку, а в другой — купюру номиналом в двадцать американских долларов.

9/1

Последним в помещение врывается Адону. Он смотрит на меня, на кузину, на сумку в её руке. Злой, как стадо орков-берсерков, оценивает ситуацию. Кажется, ещё чуть-чуть и он, будто боевой конь на краю поля битвы, забьёт тяжелым копытом. Валерий хватает Луизу за предплечье и довольно грубо оттаскивает от меня. Его жаба-кузина настроена крайне решительно. Дёргается, словно припадочная, пытаясь вырваться.

А я в таком шоке, что даже не могу себя защитить. Стою, словно в болото по пояс зашла и меня засасывает, не могу двинуться ни туда ни сюда. Ничего ей не отвечаю. Замерла, пытаясь переварить произошедшее. Она всерьёз считает, что я спёрла у неё деньги? Пошла на преступление ради двадцатки?

— Ты в своем уме вообще? — Тянет её Адону, грозно отчитывая. — Я отошёл всего на секунду, велел тебе прекратить. Сказал же, важный звонок, мне из-за границы звонили, а ты уже по вещам чужим лазишь? — шипит Валерий как котёл старого раритетного паровоза. — Не заставляй меня стыдиться того, что мы с тобой родственники.

— Братец, боже правый, — театральный смех, — ты как со мной разговариваешь?! Ты мне не муж! — возбухает она, проявляя крайнюю степень недовольства. — Мне самой это всё неприятно, но факты налицо. Я нашла деньги у неё в сумке.

— Ты не имела права лазить по чужим вещам!

А меня парализует от ощущения беспомощности. Мне так противно в последний раз было в средней школе, когда моя одноклассница ела яблоко, а потом выплюнула на пол случайно попавшего ей в рот червяка. Вот и сейчас меня так же тошнит от всей этой ситуации.

— Да! — поддакивает парочка каких-то расфуфыренных ботоксных бабёнок. — Мы подтвердим: деньги были у неё в сумке.

Что-то мне дурно становится — кружится голова. Я не виновата, и на фиг мне не сдались её двадцать баксов. Но всё равно обидно! Адону всё это видит! Мужчина моих снов слышит, как меня обвиняют в воровстве и, конечно же, поверит родственнице и своей девушке. А кто я? Я никто! Сейчас я навсегда исчезну из этого дома и останусь в его памяти уголовницей.

Адону смотрит на меня, а я на него. Возникает пауза.

— Луиза! — скрипит сквозь зубы Валерий. — Прекрати нести чушь! Пётр где?!

— Внизу, — вертя носом и скрещивая руки на груди.

— Сама ты деньги, что ли, ей в сумку засунула, не могу понять!? На хрена тебе это?!

— Не выражайтесь при ребёнке! — бурчит кто-то из зрителей. — Всё же очевидно — нянька украла.

— Что!? Ну что ты такое несёшь, братец? — негодует Луиза. — Это на что ты такое намекаешь?! Я!? Сама?

И тут к беседе присоединяется “святая” Антонина. Этот её новый образ “поражает” своей многогранностью. А ведь наверняка вместе с моей чудесной работодательницей они это и придумали. Испугались здоровой конкуренции в лице прислужницы-нянечки. Зря Тонечка на карму себе какает, он не изменяет. Бояться ей нечего! Можно было не устраивать весь этот цирк с конями.

— Валерочка, — лопочет она как ребенок, умоляющий раньше срока поставить новогоднюю ёлку.

А я закатываю глаза до потолка.

— Валерочка, родной, ты бы в их семейные дела не лез. Это ведь их прислуга ворует, а не твоя. Пусть сами разбираются. — Прижимается к его локтю, поглаживая.

Глядя на всё это, я чувствую, как начинает ныть голова. Честно, я уже жалею, что родилась. Наверное, это приятно — трогать руки Адону и вот так вот тереться об него по любому поводу. Жаль, но я этого никогда не узнаю.

Но Адону удивляет. Проигнорировав любимую, Валерий вырывает сумку из рук Луизы и подаёт её мне.

— Пожалуйста, извини мою сестру, Маша.

— Какого хрена!? — скривившись, как будто лимон сожрала, Луиза хватает телефон. — Я вызываю полицию. — И, начав дефилировать по комнате, Луиза щёлкает длинными ногтями по экрану.

Антонина тоже выглядит не очень, хотя усиленно держит марку, улыбается, покосившись в роже как английский бульдог. Адону же теперь хрипит, словно паровоз-астматик.

— Выйдите все отсюда вон, сейчас же! — гаркает, влёгкую командуя бабами. — Тоня, отведи Гошу к Петру. Здесь остаются Луиза и Мария!

И гиена слушается. Ох, я б на её месте смачно ему ответила. Ну да ладно, я никогда не буду на её месте.

— Вот уж вряд ли, братец, — бесится подстилка охранника Феди, ой, то есть хозяйка дома. — С ней должны разбираться компетентные органы, я не потерплю воровства в своём доме, — гордо заявляет она, разглядывая свои километровые ногти. — Ну и, конечно же, её здесь больше не должно быть.

Как обычно бывает со мной в самые тяжёлые минуты, злость накатывает болезненным приступом, захлёстывая и полностью выдавливая, искажая здравые мысли. Больше я контролировать себя не в состоянии. Жаль только Гошу. Хороший, душевный ребёнок, а остаётся в компании полоумных идиотов. Денег я не брала, бояться мне нечего. Очевидно, Луиза пытается выгнать меня отсюда вот таким вот изощрённым способом, подпортив репутацию. И это тоже понятно для чего. Уж больно долго катались мы в машине с Адону.

— Я сама уйду, — обращаюсь я к хозяйке, — не напрягайтесь, а то ещё голова взорвется ненароком. Я понимаю, что вашим куриным мозгом, Луиза, было очень сложно продумать такую замысловатую комбинацию, но можно было просто попросить меня уволиться.

Адону, усмехнувшись и явно оценив шутку, резко становится серьёзным, откашливается, потом делано хмурится и снова смотрит мне в глаза. И если сейчас он уточнит, брала ли я деньги, я вырву ему кадык и расцарапаю красивую физиономию.

— С ума сойти! Нет, ты слышал?! Валера, ты пойдёшь ко мне свидетелем! Я подам на это быдло в суд за оскорбление личности и достоинства.

— Так, всё. Хватит, Луиза, — отвечает он ей. — Ты ещё внизу переборщила с ролью инквизитора.

— Эта дрянь в моём доме больше не останется. Она! Она! Она…

— Держи себя в руках.

— За оскорбление личности? — улыбаюсь я. — Это кто у нас личность? — не выдерживаю, ухмыльнувшись. — Я просто не расслышала. Кто у нас личность, Луиза? Вы меня поправьте, если что. Личность — это любительница причиндал охранника Фёдора или бездарная певичка, вышедшая замуж за престарелого ловеласа, чтобы он ей покупал концертные залы и зрителей?!

Луиза ошарашенно орёт. Адону же становится между нами, мешая завязаться драке.

Он едва сдерживает ухмылку, явно оценив моё описание его собственной кузины. Знает ведь, что я попала в точку. Искривив рот и прикусив нижнюю губу, он изо всех сил терпит, чтобы не заржать на всю комнату.

— Хабалка волосатая, я тебя с улицы подобрала! Я талант, а ты только и умеешь жопу подтирать, да памперсы менять! Пустое место!

— Луиза! — Хватает её Адону за руки, пытаясь прекратить этот базар. — Достаточно! И заплати человеку полную сумму за труд!

— Валера, ты вообще на чьей стороне?! Я тебе говорю, что я открыла сумку, а там деньги. Мои деньги! Просто все низшие слои считают, что обеспеченные люди не заметят, если взять какую-то ерунду, вроде двадцати баксов. А я-то не дура, я всё помню! И гости видели! Её каморка под лестницей, где она переодевается, на первом этаже…

Устав от её пронзительных воплей, забираю свои вещи и выхожу в коридор.

— Маша, стой, они должны тебе деньги. Любой человек, увольняясь, имеет право на выходное пособие.

Не обращаю на Валеру внимания. Не могу после такого… Тошно мне!

Завтра мне нечем будет платить за квартиру и уроки вождения, а ещё Каролинкины логопеды полетят к чертям собачьим. Но я не в силах сдержаться, так сильно меня обидели.

— Луиза, — оборачиваюсь на лестнице, — предохраняйтесь, пожалуйста, с Фёдором. А то снова забеременеете и опять рожать. А вы и этого-то ребенка не любите.

Она вопит как старая, проржавевшая пожарная сирена, а я, взяв сумку и одежду, уношу оттуда ноги, как следует хлопнув дверью.

Ухожу в неизвестность, небытие, в жизнь, где у меня больше нет работы.