Глава 10

Стоя на остановке посреди пустой трассы, я истерично застёгиваю пуговицы куртки. Теперь уж не до такси. Денег нет, и сердце окаменело, сжавшись. На этой лавочке со столбом и одиноко висящей урной даже расписания нет. Чёрт его знает, когда придёт единственный пригородный автобус под символичным номером тринадцать. Богатые не живут в черте города, а здесь нет ни метро, ни троллейбусов. И маршруток тоже нет.

Меня аж трясет от негодования и злости. Адону тоже хорош… Мог бы пойти за мной. Хотя почему это он должен идти за мной? Он же с Тоней. Если бы он был со мной, разве бы пошёл за ней? Дурочка я недалекая, цепляюсь за надежду. Хватит его оправдывать, он с ней не в бирюльки играет и вполне себе конкретно спит, как мужчина с женщиной. Она вызывает в нём желание и похоть, от этого нестерпимо тошно.

На глазах выступают слёзы. Как он вообще может быть с ней? Слепой он, что ли? Хотя Тоня, конечно, красивая и современная, вся такая модная и ухоженная, какой мужик её не захочет? Слепоглухонемой, разве что. И мне что-то подсказывает: всё это дерьмо только сейчас из неё полезло. Раньше ей ничего не угрожало, он просто работал работу и приходил к ней, а она его ждала, вся такая красивая и горячая, во всеоружии. Я вот в комплекте с цветочками сплю, а Тоня наверняка без ничего или в полупрозрачном. Он особо не напрягался и не шибко-то задумывался о её моральных качествах. Вставляло и ладно. И почему думать об этом невыносимо? Вообще не хочу весь этот бред анализировать. Противно чувствовать себя ненужной.

Неподалёку каркают вороны, завывает цинковая крышка урны, позвякивая и грозясь оторваться. А ветер, подорвав листья с асфальта, дует ледяными струями, холодным языком облизывая мою голую шею. Становится тоскливо и зябко. Поёжившись как стыдливая мимоза, поднимаю ворот выше.

За квартиру заплачено только за этот месяц, а сегодня уже двадцать девятое число, вовремя они меня выперли, аккурат перед зарплатой. Придётся срочно искать работу и комнату, потому что на съём жилья поприличней мне точно не хватит. Невезучая дуреха, с которой вечно что-то случается. И снова все мысли о нём.

Тут вариантов на самом деле только два: ты либо идёшь за женщиной, либо бросаешь её одну на пригородной остановке, выбирая ту, что красивее и заманчивее. А вторая всего лишь опозоренный обслуживающий персонал, с такой человеку его положения, скажем прямо, стыдно. Меня на бал к министру не возьмёшь и придётся прятать в подсобке во время званого ужина.

Больно, как если бы папа ударил по заду ремнём, только в сто раз обиднее. Невыносимо, словно учитель отлупил линейкой по костяшкам при всём классе. Ну или как будто треснулась локтем или мизинцем на ноге, не вписавшись в проем двери.

Всё! С этого дня никаких любОВЕй! К Каролинке я его больше не подпущу, поменяю номер телефона и сегодня же съеду. Тест все равно отрицательный. С таким же успехом Адону может взять детёныша в детском доме и воспитывать его с Тоней в лучших традициях «высшего общества».

Вдалеке, переваливаясь и особо никуда не торопясь, тащится старенький неман. Ну вот и всё. Судьба — значит, судьба! Так тому и быть. Я остаюсь при своём. Мать-одиночка, рождённая жить с дочерью в какой-нибудь плохоотапливаемой халупе.

Шмыгнув носом, залезаю в переднюю дверь и, расплатившись с водителем, занимаю место у окна. Рядом сидит женщина с щенком на руках и, увидев меня, животное начинает отчаянно скулить и лаять. Даже они меня не любят.

«Ты правда думала, что он пойдёт за тобой? — истерично скребётся внутри что-то патлатое и противное. — Не нужна ты ему и никогда не была нужна».

Доехав до автовокзала и нанюхавшись всякой разной дряни: от куриного помета до дешевой махорки, — я вываливаюсь на воздух, размышляя, как бы скорее добраться до дома и начать собирать вещи, а ещё искать новое место жилья и работу. Ничего этого не хочется. Жалею, что не попрощалась с Гошей. Я буду очень сильно скучать по этому мальчику.

Оглядываюсь по сторонам, машинально пристраиваясь в какую-то очередь.

И за спиной вдруг слышу:

— Слава богу, нашёл! Зачем тебе на вокзал-то понадобилось? Можно было на Красноармейской выйти. Сделала какой-то непонятный крюк! Я уж думал в лес пошла вместо автобуса, — знакомый глубокий и хриплый мужской голос заставляет меня так сильно испугаться, что я, взвизгнув, привлекаю внимание абсолютно всех людей вокруг.

Их немало. Как и появившихся у меня на голове новых седых волос.

— Адону?

— Он самый! — кивает Железный, подхватывая меня под локоть.

Эмоции захлёстывают и начинают мигать в голове новогодней гирляндой, сменяя цвета, чувства и мысли.

Зелёный — «боже, как я счастлива!» Красный — «пошёл ты к черту, чурбан высокооплачиваемый!» Синий — «что это значит и зачем ты приперся?» Ну и жёлтенький, конечно же, — «будешь Тоньку свою хватать!»

Но «красный» всё перевешивает, и я отступаю от Адону, натянуто улыбнувшись.

— Я жду автобус, Валерий Германович.

— Ты ведь неместная, Маш? На съёмной живешь? У тебя есть где остановиться, раз ты работу потеряла? Накопления есть до того, как попадётся новое место?

Зачем ему эта информация? Совесть, что ли, мучает, не пойму. Ясно же, что из-за нашего с ним общения «его» девки так бездарно, в традициях самых заезженных мыльных опер, активизировались, подбросив мне деньги. Дурочки, ей-богу, хоть бы украшение какое-то или фамильные ценности. А то двадцатку баксов?!

— А где вы были до этого, Валерий Германович?

— В смысле?

— Ну мы с вами полчаса как расстались.

— Разбирался с сестрой и Антониной, — раздражённо хмыкает Адону, явно не желая обсуждать эту тему.

— Так и разбирались бы дальше, за мной зачем поехали?

Пульс тарабанит в ушах, как дождь по окну и жестяным сливам. Хочется кинуться ему на шею, обнять, поцеловать, понежиться хотя бы секундочку в его горячих объятиях, и эти карие глаза, смотрящие на меня с откровенным беспокойством… От них внутри всё сворачивается и разворачивается до невероятных размеров. Красивый мой, сильный, родной. Я бы тебе всё отдала, если бы только захотел.

— Я что-то не понял, мы что, опять на вы перешли, Маш?

Медленно кивнув, улыбаюсь. Кто бы знал, чего мне это стоит. Рядом с ним я не могу быть спокойна. Ненавидеть должна, злиться, а сама трепещу как загнанная в силки птичка, как пламя костра, то сжимаясь, то раскрываясь в такт музыке сердца.

— Маша, я уговаривать не очень умею. Давай по существу: вам с Каролиной есть где жить?

Я ведь уже решила, что Адону улепётывает из нашей жизни красивой лунной походкой и это единственно правильное решение. Другого не должно быть.

Но глядя в чёрные глаза, я говорю явно что-то не то. То ли врать не умею, то ли язык у меня отдельно от мозга работает.

— Временно поживём у Красинских, Валерий Германович. На улице не останемся.

Ох, надо было сказать, что за квартиру на полгода вперёд один из любовников заплатил. Ну вот не умею я как следует выпендриваться.

— У меня поживёшь, — припечатывает Адону и жестом, не терпящим возражений, указывает на стоянку: — Машина вот там!

* * *

— Ну уж нет, я у вас даже временно останавливаться не собираюсь. Я с вами, Адону, в машине прокатилась, и меня воровкой сделали. А если я к вам с чемоданом припрусь? Ваши подружки на меня убийство повесят, с отягчающими.

— У тебя! У тебя не останусь, — поправляет Валерий и сопит, усмехнувшись и прищурившись, словно большой дикий чёрный кот, поймавший свою добычу.

Всем видом показывая: ну уж теперь-то ты от меня не сбежишь.

И поглядывает, и поглядывает, главное… А у меня от этого сладкого обшаривания глазами аж ноги подкашиваются и скулы сводит от волнения.

— Что? — Я уже давно заметила, что, когда он так близко, я постыдно тупею, но сейчас что-то особенно.

Он глаз не сводит, и я засматриваюсь. Мы же ругаться планировали, вернее, я вполне конкретно собиралась. Но только он между сопением своим игриво улыбается, и я ему в ответ как заколдованная. Он же предатель, он же с Тоней, он гад и как его… змей-поганец с элементами сучка-паскудника.

На автовокзале шумно и, мягко говоря, неромантично. Меня с работы выгнали, я только что плакала. Но рядом с ним всё чуточку меняется, растягиваясь в какой-то параллельной плоскости.

Дышит Адону странно, как большая бабкина печь, выдыхает горячим густым воздухом, при этом глядя на меня своими чернеющими глазами. И с каждой минутой подозрительно сильно прижимается ко мне, активно подталкивая к автомобилю. С ума сошёл Тонькин кобель. Мы же так вместе уедем. Ну что же он делает?

— У «тебя», Маша, у «тебя» временно остановлюсь, не у «вас». Хватит мне выкать. Я знаю, что ты не брала никаких денег, и Луиза, конечно, полная идиотка, если думает, что я в это поверю. В доме есть камеры, всё это можно было за пять минут выяснить.

— Ну и выясняли бы, — пытаюсь сопротивляться, но вместо грубости получается ласково.

И как-то незаметно мы всё ближе продвигаемся к его машине.

— Я решил помочь тебе, — смотрит мне в глаза, провожая, открывая для меня дверь.

И я смотрю. Дышу как будто только что закончила быстрый бег и беспрестанно сглатываю слюну. Вот всё время рядом с ним эта оказия. Ноги дурные, руки непослушные и действия, не поддающиеся логике. Ну обычный же мужик: широкоплечий, высокий, стройный и пахнущий вкусно.

— Тоне своей помоги, пожалуйста, Валера, она очень нуждается. — Уже почти сажусь на переднее сиденье, куда меня заботливо подталкивают большие сильные мужские руки.

— Мы с Антониной…

И в этот момент звонит его чёртов телефон. Я топаю ногой! Нет, я это не представляю, а вполне конкретно топаю и злюсь, оскалившись.

Что они с Антониной? Какого чёрта он не договорил? И как мне теперь об этом спросить? Подумает, что я за ним бегаю, пытаясь отбить у гиены. Что они с Антониной-то, господи ты боже мой? Подрались? Поссорились? Расстались? Убили друг друга?

Паршивка надежда тут же разваливается, рассаживается в моем кресле чувств, закидывая ноги на стол. Припёрлась ведьма… По новой. Теперь я полночи буду гадать, что он имел в виду. После сказанного снова буду надеяться и ждать. Какое же это мученье — быть влюбленной.

Адону отходит с трубкой в сторону, и я успеваю выскользнуть обратно на улицу. И уже планирую сбежать, пока не поздно, но Валера, поговорив, хватает меня за талию и тянет обратно в свою тачку. И хорошо, что на мне куртка, а то бы точно сгорела заживо от его прикосновения.

— Не стоит стесняться, Маш. Умей принимать помощь от мужчины. — Тащит Адону меня обратно в машину.

И снова смотрит в глаза и улыбается. Ласково, игриво и трепетно.

Как он это сказал? Ёшки-матрешки, как именно он это произнёс! Как проникновенно и сладко он это озвучил! Мне плохо! Помогите! Я, кажется, теряю сознание. Это что вообще всё значит? Нет уж, давайте разберёмся и начнём всё сначала!

Но Адону не собирается разбираться, он окружает меня заботой и вниманием, как будто ничто и никто кроме меня не имеет значения. Он мягко застёгивает мой ремень безопасности, приблизившись на максимально допустимое расстояние.

И я забываю, как моргать и дышать, и шевелить языком с руками. А он, пользуясь моим беспомощным состоянием, везёт нас к моей съёмной квартире.

— А тебе на работу не нужно? Украдут же акции, перепишут на себя ценные бумаги, — дурным голосом спрашиваю я уже на лестничной площадке, каким-то чудом оказавшись в доме, непонятно как открыв для нас свою входную дверь.

Да что же я такая бесхребетная-то рядом с ним? Что за ужасы себе позволяю? И что там было между машиной и этажами? Как мы доехали, как здесь оказались? Всё куда-то проваливается. Куда-то в расщелину памяти, влечения, чувственности и соблазна. Остаются только чёрные глаза и магический запах туалетной воды с ароматической эссенцией и эфирными маслами.

Ну какая же я глупая рядом с ним, голова словно заплесневелый кусок мяса с засохшим сыром и гнилыми грибами.

— Откуда начнём? — спрашивает Адону, приближаясь к шкафу с моими вещами. Вроде бы для дела интересуется, но почему-то шёпотом и ласково.

Германович такой большой, а комната такая маленькая.

— Что начнём? — Приваливаюсь я к шкафу спиной, призывно откидывая голову, приоткрывая рот и бесконечно долго глядя ему в глаза, и, уж конечно, ничего не понимая.

— Собираться, вы с Каро ко мне перебираетесь. Нужны чемоданы и коробки, — продолжает Адону, приближаясь.

Смотрит на мои губы, излучая такое желание, что я практически сползаю вниз по полированной поверхности. Неужели это случится? Возможно ли, что я почувствую вкус его губ? Меня кружит по комнате и так сильно к нему тянет, что колени дрожат и подгибаются.

Адону наклоняется ко мне, поставив руку на дверцу шкафа над моей головой, и в этот момент… В этот сказочный миг в оставленную открытой входную дверь влетает моя дочь!

— Мама, мама! — кричит Каро и бежит ко мне.

Адону резко отступает, мрачнеет и выпрямляется. А я проглатываю горькую слюну, хочется материться.

Следом за Каро спешит Иванка.

— Милая, ты как? Ты в порядке? Мы их засудим! Мы их до трусов разденем! У Димки есть хороший адвокат! Ты же мне как смс написала из автобуса, я сразу Каролинку забрала из сада и сюда, к тебе. Это же чудо, что я как раз сейчас в отпуске, а на острова мы ещё не улетели. Вещи соберём и к нам поедем. С работой что-нибудь решим. Не переживай, такую няню поискать, — обнимает меня Иванка. Тут же жмётся Каро.

А я смотрю на Адону за их спинами.

— Здравствуйте, — холодным деловым тоном произносит он в сторону Иванки, мгновенно меняясь.

Момент упущен.

10/2

Вообще-то, по уму надо ехать с Иванкой. Ну кто, нормально соображая, трезвый и практически здоровый(если не считать лёгких, но не критичных, писхических отклонений), согласится жить у чужого мужика, когда есть возможность перекантоваться у подруги в огромном двухэтажном доме с прислугой?

Адону ведь забросит нас в одну из своих модных усыпальниц, и, возможно, даже навещать не будет, не желая изменять своей роскошной Антонине. Я для него очевидный соблазн. И надо бы пожалеть их отношения, включить порядочность и мозги, совесть, в конце концов, но… мне по фиг.

Да-да, вот такая с сегодняшнего числа, начиная с четырнадцати часов — смотрю на часы — пятнадцати минут и тридцати одной, тридцати двух, тридцати трех секунд, я стерва. Антонина пыталась меня сделать воровкой, а я пойду жить с её мужиком. Шах и мат. Сгорю в аду, так хоть с песней. Как там у деда моего было? «Этот день победы порохом пропах…»

Ты первая начала, Тонечка! Он бы так и пускал слюни в сторонке как верный пес, как весьма правильный, воспитанный хорошей мамой товарищ. Но ты пошла в атаку, а на войне как на войне. И там иногда стреляют. И пусть я немного пьяненькая от его близости и туалетной воды, злая от сорвавшегося поцелуя и влюблённая в кареглазого великана как кошка. Но ты нарвалась!

Глядя в тёмные очи Адону, я мысленно продолжаю диалог с его девушкой. Ты, Тонька, толкнула колесо фортуны, и оно покатилось по моей совести, раздавив её остатки, сделав из булочки блинчик, а из Машки самку кобеля. Я больше не буду спасать твои отношения, если ты поступила мерзко и подло. Извини, я тоже не святая.

— Мы поедем с Валерием Германовичем, — выдавливаю из себя нечто нечленораздельное.

Получается чуточку жалко и слегка неуверенно. Громче всех «уЛа» кричит Каролинка.

Господи, когда он нас бросит, забыв наши группы крови, Каро будет рыдать как актриса мексиканского сериала. Я ужасная мать. Случайный папаша улыбается, дочка прыгает, а у меня сводит челюсть от собственной решительности. Всё ещё можно отменить, но уже как-то неловко этих двоих расстраивать.

У Адону от ослепительной улыбки во всё лицо даже привычная морщина на лбу разглаживается.

— Давай, Каролинка, надо помочь маме собраться. — Воодушевленно размахивает руками, распахивая мой шкаф, Адону.

Куда полез?! Кидаюсь на амбразуру, мягко его отодвигая. У меня там бардак!

И на этом грандиозном празднике жизни недовольна только моя лучшая подруга. Иванка мрачно хмурится и делает какие-то странные знаки мимикой, типа: «Ты о чём думаешь вообще?», «Ты с ума сошла?», «Где твои мозги?», «Зачем мужику навязываешься?».

Ох уж эти её брови, летящие то вверх, то вниз, то всей толпой вправо, то резко падающие на нос. Очень меня забавляют. Милая она всё-таки, моя подруга.

И хренушки она теперь меня остановит. К тому же, по какому поводу она так волнуется? Ну запихнёт он нас в квартиру-студию в центре, ну поедет жить в загородный дом, ну позвонит пару раз, убедится, работает ли у нас слив в унитазе и не дует ли с балкона в одной из спален. Чё кипишить-то? Как будто он с нами жить будет. Нет тут никакого преступления. Мы его и видеть-то не будем.

— Ну как хочешь. — Демонстративно хватается Иванка за чемодан в углу и выкатывает его на середину комнаты.

Мебель в квартире хозяйская. Почти все вещи легко сложить и упаковать одним махом. Только пылесос наш с Каролиной, пару торшеров и детская кроватка со столиком.

И пока Адону, частично разобрав, выносит её на улицу, Иванка молча собирает детскую одежду.

— Это временно. — Складываю носки квадратиками, а трусы треугольниками.

Нервничаю страшно, как будто замуж выхожу.

— Вы обе будете плакать. Тест отрицательный, а у мужчин всё гораздо проще, они своих-то детей не всегда любят.

— Ты так говоришь, будто мы к нему прямо переезжаем. Речь же идёт об одной из его квартир.

— Я просто очень боюсь за тебя, милая. — Берёт меня за руку Иванка.

А я быстренько складываю нижнее бельё, пока Адону не вернулся.

Иванка уезжает первой. Мы залезаем в автомобиль Валерия, и я не могу успокоиться.

Теперь, когда первая волна решительности схлынула, червячок сомнений грызёт меня изнутри. Успокаивает только то, что квартира у нас будет отдельная и, скорее всего, Адону почти сразу уедет. Сколько он будет с нами возиться?!

Каролинка поёт очередной шедевр от логопеда: «Писюнчик — попыгунчик! Писюнчик — попыгунчик!»

Мы с Адону ухохатываемся. Где они только берут эти песни? Чуточку расслабившись и разомлев от печки, я перестаю следить за дорогой и не сразу замечаю, что мы покидаем черту города.

— Валера, а куда мы едем?

— Как куда? Домой, — улыбается Адону и сворачивает в сторону частного элитного поселка.