Глава 31

Войдя в палату, мой взгляд почему-то приковывает первым делом шоколадный батончик, который лежит на тумбе Германа. Так как сам он не встает, то и до автомата со сладостями дойти не может. Совесть кусает под ложечкой, ведь у меня с собой ничего нет: банально апельсин или других фруктов.

— Пришла? — спрашивает Вебер, натянуто улыбнувшись. Так словно внутри он серчает, но снаружи пытается скрыть это.

Каждый раз, после того как я узнала правду, переступая порог палаты, испытываю смешанные чувства. С одной стороны, укол вины, как тяжелые гири, заставляет обессилено махнуть на все рукой. С другой, напоминание, что каждый имеет право высказаться, задать самый волнующий вопрос и получить ответы.

Я нахожусь где-то на границе этого и пока не могу толком понять, в какую сторону двигаться.

— Привет, — беру стул, подношу к его кровати и усаживаюсь. — Кажется, у тебя были гости?

— О чем ты?

— Ну так… — киваю на шоколадку.

— А… — он отводит взгляд, будто не ожидал моего вопроса. — Один знакомый заглядывал. А ты я гляжу, то же время зря не теряла?

— В выходные был тимбилдинг, я не могла отказаться. Работа и все такое, — жму плечами, и тоже отвожу взгляд. Нам обоим видимо есть что скрывать. Но я рада, если у Германа есть частичка личной жизни, которая может приносить ему положительные эмоции. Не хочу, чтобы его мир концентрировался исключительно на мне.

— Тимбилдинг с боссом? — он хмурится, поджимая губы, будто пробует на вкус что-то отвратное.

— Что ты… — теряюсь я, не сразу сообразив, к чему клонит Вебер. Он постукивает пальцами правой руки по кровати, и в этом его жесте читается раздражение. Я оглядываюсь, больше на автомате, вдруг Соболев все же вошел в палату и это на него такая реакция, но здесь никого кроме нас.

— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — он смотрит с прищуром, и на меня это действует, будто отрезвляющая пощечина. Да, Герману плохо, да он в ужасном положении, но, черт возьми! Это не я изменяла налево и направо. Это не я ничего не сказала про случай в больнице, когда Руслан приходил. И что-то требовать от меня после такого — бессовестно. Я взрываюсь. Его наезды меня толкают в пропасть.

— А ты? Не хочешь рассказать мне, как вы с Леной и моей родней утаили, что Руслан спас меня во время пожара? Что он в больницу приходил? Нет? Не хочешь? — мой голос дрожит, да и руки тоже. Воздух вокруг нас кажется каким-то разряженным, что я никак не могу насытить легкие кислородом. Не до конца понимаю, поступаю ли правильно, но обратного пути уже нет. Убегать будучи взрослым — глупо. Нужно уметь смотреть правде в лицо, даже если она неприятная.

— Честно? — Герман кривит губами, и эта его ухмылка, такая холодная и отстраненная, бьет меня, не хуже удара в солнечное сплетение. — Нет.

— Что? — ответ вырывается у меня сдавленным шепотом, а внутри что-то рушится, как карточный домик.

— Ты, итак, настрадалась, я пытался тебе помочь. — Говорит он ровно, почти равнодушно, и это только сильнее выбивает у меня почву из-под ног.

— Помочь? — срывается криком с моих губ. — То есть… ты решил сам быть вершителем моей судьбы?

— Если есть хоть одна больная клетка, ее нужно выжечь и человек сможет спокойно жить дальше. — Его спокойствие, ледяная уверенность кажется мне чем-то ненормальным, отталкивающим. Ощущение, что между нами возникла пропасть, а может она была всегда, но я упорно отрицала это. Передо мной будто не друг, с которым я делилась радостями и печалями, а абсолютно чужой человек. И я искренне не могу найти оправдания его мотивов.

— А у тебя этой клеткой был Руслан. Что бы он тебе не наговорил, это уже неважно.

— Почему ты решил, что имеешь право выбрать: что в моей жизни играет важную роль, а что нет? Если ты был моим другом, то…

— Потому что у влюбленных глаза в очках, и они не отдают отчет своим действиям. — Герман поворачивает голову, заглядывая в окно. Кроны деревьев качает ветер, но небо при этом довольно чистое, не дождливое. Дождь только в моей душе, которую только что растоптали.

Я поднимаюсь со стула, сжимая кулаки, и едва сдерживаясь, чтобы не разреветься. Обидно, будем честны. Семь лет прожить с осознанием того, что никогда не было правдой. Даже лучший друг.

— Ты просто никогда не любил, — произношу тихо, будто чужим голосом. — Ни меня, ни кого-то еще. Иначе бы не поступил так со мной. А если уж и поступил, то извинился бы, но нес этот бред.

— Тут ты не права, Кристина, — чувствую на себе взгляд Германа и даже хочу взглянуть на него, но я так подавлена, что не в состоянии этого сделать. Иначе окончательно сломаюсь.

Разворачиваюсь, пора уходить.

— Я не любил тебя изначально, — вдруг прилетает мне в спину очередная неожиданная правда. Не спешу сделать шаг дальше, жду. Ощущение, что Герман хочет сказать еще что-то важное, то, что я потеряла из виду. — Тут ты права. Но потом все изменилось, и ближе тебя, у меня реально никого нет.

— Хватит врать… — шепчу я, а у самой губы дрожат.

— Знаешь, какого это — трахать женщину, которая любит другого? — гнев сочиться лавиной в его интонации. Она обжигает словно языки пламени, и я тоже не сдерживаю свою обиду. Даю волю эмоциям.

— А какого это быть женщиной, чей жених налево и направо трахает других баб? — вскидываю голову, боковым зрением, заметив, что в глазах Германа играют искры гнева.

— Тебе не плевать? Ты же меня не любила, никогда.

— А ты что сделал, чтобы я тебя полюбила? Ты начал нашу дружбу с вранья, Герман! Ты не поддержал ни одного моего начинания, включая книги. Потом зачем-то запихнул в компанию к Руслану, а теперь удивляешься!

— Я делал так, как надо, — язвительно усмехается он. — Скоро ты это поймешь.

— Не думаю, — сухо отзываюсь.

— Кристина, все не так, как тебе кажется. И Руслан… в твоих же интересах не сближаться с ним. — Советует Герман, так словно продолжает играть роль моего друга. Какой заботливый.

— Я уже выросла и сама решу, с кем сближаться, а с кем нет.

— У всего есть причина! — снова переходит на раздраженный крик Вебер.

— Это не причина, а подростковая глупость. — Рычу я, ощущая, как по скулам бегают желваки. И прежде, чем уйти, пытаюсь разглядеть в Германе остатки хорошего. Я прекрасно помню, как мы много времени провели вместе. Как однажды напились и уснули прямо на пляже, а проснулись из-за чайки, которая пыталась склевать сушеную рыбу в пластиковом стаканчике Вебера.

Я помню, как он по дурости взял долг в микрозаймах и чтобы с ним расплатится, мы устроились на месяц работать в бар, где платили неплохие деньги. Днем пыхтели за проектом стартапа, по ночам надевали форму официантов.

А однажды я заболела и неделю провалялась с температурой под сорок. Герман все дни выхаживал меня, варил супы и заставлял принимать лекарства.

Нельзя придумать друга лучше его. И сейчас каждое слово, сказанное Вебером, будто перечеркивает прошлое, связывающее нас. Все то, хорошее, что мы имели. Его больше нет.

— Посмотрим, — кидает равнодушно Герман, и я не говоря больше ничего, ухожу прочь.