Глава 35

Я стою напротив дверей квартиры сестры и нерешительно топчусь. Делаю пару глубоких вдохов, затем тяну руку к звонку. Пришло время поговорить.

Дверь распахивается почти мгновенно, и на пороге появляется Ленка. На ней старый, выцветший халат чуть ниже колен, с нелепым цветочным узором. Волосы, обычно аккуратно собранные, теперь торчат в разные стороны, словно она только что пыталась их укротить, но сдалась. Лицо усталое, с тёмными кругами под глазами, которые кажутся ещё глубже в тусклом свете лампочки над дверью. Она выглядит так, будто не спала нормально уже неделю.

— Ты чего не позвонила? У меня малой только уснул, — бурчит сестра, впуская меня в квартиру.

— Блин, я… извини.

— Ладно, входи. Я как раз планировала выпить кофе.

Ленка идет на кухню, я же раздеваюсь и прохожу следом за ней. Краем глаза замечаю беспорядок, и свожусь к тому, что с ребенком тяжело.

— Тебе кофе или чай? — спрашивает она, насыпая в свою кружку гранулы, которые с тихим шорохом падают на дно.

— Чай, кстати, я тут вот, — протягиваю пакет с игрушками. По пути забежала, взяла парочку.

— Спасибо, Димке понравится. Он любит машинки. А ты… чего такая задумчивая? Как вообще работа? Герман идет на поправку?

— Нормально, — сажусь на стул, собираясь с мыслями.

— Вы помирились? — Ленка тем временем наливает кипяток в две кружки — одну с кофе для себя, другую с пакетиком чая для меня. Сладковатый аромат её кофе заполняет кухню, смешиваясь с лёгким травяным запахом моего чая. Она ставит кружку передо мной, и пар поднимается тонкими струйками к потолку.

— Лен, я хотела у тебя спросить, — начинаю я, чувствуя, как голос дрожит. Пальцы под столом сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони. Я провожу языком по пересохшим губам, пытаясь собраться. — Ты… почему вы с родителями не рассказали мне про Руслана? — поднимаю голову и впиваюсь взглядом в сестру: раскаленным, не хуже лавы. — Про то, что он спас меня и приходил в больницу.

Лена подносит кружку к губам, но так и замирает с ней. Не двигается. И меня ее реакция напрягает. Я ведь считала сестру опорой, той, кто за меня всегда горой, как и я за нее. Да, в последнее время у нас не ладилось, но мы не предатели. По крайней мере, не были ими. А теперь… мне даже дышать тяжело в одном помещении с ней.

— Потому что желала тебе лучшего, — наконец, выдает она. Эти слова — как удар под дых, и внутри меня всё разрывается на мелкие, пылающие осколки.

— Что ты… в смысле лучшего? Я любила Руслана, я… люблю его до сих пор.

— Вот поэтому я и твердила тебе, взгляни на Германа. Он хороший, он был с тобой рядом, тогда как… — Ленка сперва вспыхивает, затем гаснет и замолкает, будто подбирает слова, а потом продолжает, уже резче. — В универе тебя из-за него шлюхой считали. А потом… думаешь, я не поняла, когда ты ревела в подушку и от еды отказывалась? Он поиграл и выкинул. Да, пришел и помог, спасибо ему за это, но, сколько проблем он тебе доставил?

— Шлюхой меня называли не из-за Руслана, — отрезаю я, стиснув зубы. — А из-за моего творчества, которое он, между прочим поддерживал.

— Писать порнушку? Это по-твоему ок? — сестра на меня так смотрит, словно первый раз видит. И я еще больше злюсь.

— Да, — с вызовом отвечаю ей. — Писать то, что нравится — это нормально. А вот осуждать близкого человека за его интерес — нет. Решать за него, кто должен быть с ним или нет, тоже неправильно.

— Ты пришла поругаться со мной? — устало фыркает Ленка. — Если да, то у меня ни малейшего желания. Я как тогда, так и сейчас считаю, что Руслан тебе не подходил. И маме с отцом так сказала. Он причинил тебе много боли и…

— Зато он мне никогда не изменял, — бью туда, куда не стоило бы. Это неправильно, понимаю, но не могу ничего с собой поделать. — И я не буду переживать о том, простить его измену или нет.

— А при чем тут измена? Из-за Руслана на тебя обрушилось…

— Это моя жизнь, — я поднимаюсь из-за стола. — И только я имею права принимать решение относительно своей жизни.

Кухня вдруг кажется тесной, несмотря на распахнутое окно, через которое врывается прохладный весенний воздух. Занавески слегка колышутся, и тени от них танцуют на абрикосовых обоях, словно пытаясь отвлечь от накала разговора.

— Очнись, Крис, — качает она головой. — Его семья тебя не примет, это же очевидно. Богатые таких как мы ни во что не ставят. Я это и маме объяснила, я ей вообще все рассказала. Ты же моя сестра, и кто, если не я…

— Лен, ты… — у меня дрожат губы. — Ты забрала у меня семь лет жизни с любимым человеком. И настроила родителей против Руслана, хотя он рисковал своей жизнью, чтобы меня спасти.

— Да у него, таких как ты знаешь сколько было?

— Сколько бы их ни было, они были до меня! — повышаю я голос, позабыв про маленького ребенка, что спит за стенкой.

Лена подается вперед, упираясь ладонями в стол. Ее ногти, покрытые облупившимся красным лаком, слегка царапают деревянную поверхность.

— Ты вернулась к нему, да? Променяла Германа, меня виноватой выставляешь. Очнись, милая, это не я тебя бросила, это не из-за меня ты ревела и лежала никакой в кровати. Не из-за меня сбежала из дома в другой город. Я хотела как лучше, Крис. Клин клином, слышала такое?

Молчу. Секунду, хотя кажется, вечность, и в этой тишине я слышу лишь свое неровное дыхание да далекий лай собаки за окном. Слова сестры ранят. Оставляют неизлечимые раны. Не уверена, что смогу простить ее. Верить ей, как раньше. Может через пару месяцев чувства притупятся, но сейчас, я как никогда остро ощущаю обиду, разочарование в близком человеке.

— Кристина…

— Это Руслан помог отцу остаться на работе, — поджав губы, говорю, избегая взгляда Ленки. Она теперь мне видится чужой — незнакомкой, которую лучше обходить стороной. — Это благодаря ему ты продолжила учиться, а не пошла работать. Это благодаря ему у родителей осталась квартира. И благодаря ему, я хочу снова начать писать свою книгу. — Поднимаю голову и теперь смотрю на сестру. — У тебя не было в жизни такого человека, которой готов положить мир к твоим ногам. Который скажет правду, пусть она и причинит боль, но он не отвернется. Он будет рядом, даже если придется пожертвовать своей семьей.

— Что? — Лена хмурится, и в ее взгляде мелькает растерянность, смешанная с чем-то, похожим на зависть.

— И если мне придется выбирать между тобой, семьей и Русланом, я… — медлю, хотя давно решила. — Выберу его.

Больше вести диалог не имеет смысла. Я расправляю плечи, чувствуя, как напряжение в груди сменяется странным спокойствием. Ленка не зовет меня, не просит прощения, она вообще ничего не говорит.

Но когда я уже берусь за холодную металлическую ручку двери, что-то заставляет меня оглянуться. В ее глазах мелькает печаль — глубокая, почти осязаемая. Ленка стоит неподвижно, сжимая край стола, и в этот момент кажется, что между нами выросла невидимая стена, которую уже не разрушить.

***

Маме я тоже звоню, когда еду в такси, больше, конечно, убедится, что поняла все как надо. И ее слова точь-в-точь как у Ленки, лишь подтверждают мою теорию. Сестра вбила себе в голову глупость, которую посчитала чем-то значимым. С какими бы намерениями она не действовала, я не уверена, что готова простить ее.

— Неужели… мы ошиблись? — в мамином голосе слышится тень сомнения, словно она впервые задумалась о последствиях своих действий.

— Вы ошиблись в тот момент, когда решили, что имеете право влезать в мою жизнь!

— Кристина, прошло столько лет, — я так и вижу, как она сидит в своей маленькой кухне, теребя край старенького фартука. — К чему это сейчас? Ты уже живешь отдельно и сама строишь свою жизнь.

— Я просто хотела убедиться, что больше ты так никогда не поступишь. — Помедлив, требовательно добавляю. — Обещай мне.

— Я… — вздох, короткий, тяжелый, неуверенный. — Хорошо. Обещаю. Ты… так давно не звонила мне. Может, расскажешь, как твои дела?

— В другой раз, — прерываю разговор и отключаю вызов.

Почему же взрослые люди порой ведут себя так бездумно…

Такси останавливается у моего дома. Воздух пахнет дождем и сыростью, а фонарь у подъезда мигает, отбрасывая неровные тени на потрескавшуюся плитку.

Ключи звенят в руке, пока я поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг отдается эхом в пустом подъезде. Дома я бросаю сумку на пол, не включая свет, и падаю на кровать. Простыни холодные, пахнут стиральным порошком с легкой ноткой лаванды, но это не приносит утешения. Запах одиночества, пожалуй, описала бы его так.

Поворачиваюсь на бок, прижимая к себе ноги, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец, прорываются. Они горячие, обжигающие щеки. Я плачу тихо, почти беззвучно, чувствуя себя преданной, опустошенной, словно кто-то вырвал из меня кусок души.

Лена, мама — их слова, их поступки, их уверенность, что они знают, как мне лучше, — все это разрывает на части. Но я хочу выплакать эту боль и отпустить ее. Забыть о ней. Сделать из нее воздушный самолетик и запустить его далеко-далеко, чтобы он унес с собой прошлое.

Наверное, поэтому, когда звонит Руслан, я не признаюсь ему, а вру:

— Я уже сплю, — шепчу в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя горло сжимает от слез.

— Ладно, тогда спокойной ночи, Лисица, — отвечает он нежно.

Такой родной. Такой необходимый. Мой. Человек, который, оказывается, был всегда на мой стороне. Протягивал руку, даже когда я упорно двигалась в сторону пропасти. Я… больше никогда его не отпущу.

Закрываю глаза и засыпаю, представляя Соболева рядом. Это согревает не только тело, но и душу. Он — мой маяк.

Утро встречает меня серым небом и холодным ветром, но внутри что-то меняется. Я просыпаюсь с легкостью в груди — обида все еще саднит, но солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тучи, словно шепчут: впереди будет только хорошее.

Правда это предположение разбивается, словно хрупкая ваза об асфальт, когда я вхожу в кабинет Руслана. Двое полицейских в строгих синих формах стоят по обе стороны от него. Его лицо напряжено, брови сдвинуты, а руки заведены за спину.

— Руслан… Что происходит? — опешив, в панике прикрикиваю и бросаюсь к нему, но мне перегораживает дорогу мужчина в форме.

— В сторону! — рявкает он на меня.

— Руслан, — я будто не слышу его, мечусь, пытаюсь подойти ближе. — Куда вы уводите его? Руслан! Руслан!

— Не переживай, все будет хорошо, — утешающе говорит Соболев, и коротко улыбается мне. — Позвони в юридический отдел. Пусть отправят ко мне адвоката

Полицейские выводят его из кабинета, и звук их шагов гулко отдается в коридоре. Я застываю на месте, сердце пропускает удар, и тут в углу комнаты вдруг замечаю Вебера.

— Ге… Ге… Герман? — заикаясь шепчу я.

Его взгляд встречается с моим лишь на секунду, но в нем столько триумфа, что мне становится не по себе.

— Хотя неважно, — разворачиваюсь и бегу к своему столу, чтобы скорее набрать юристам, но Герман хватает меня за руку.

— Не надо, — строго цедит он. — С ним все кончено.

— Что… — с отвращением лепечу я.

— Его больше нет в нашей жизни. Мы свободны. Ты. И я, Кристина!