Глава 40

Елена Дмитриевна отодвигает стул и медленно опускается на него, не сводя при этом с меня удивленного взгляда. Ее веселое настроение вмиг улетучивается, да и в целом, она будто гаснет.

— Как это… не в больнице? Я еще позавчера разговаривала с его врачом.

— Все это фикция, тетя Лена. Он сделал это специально.

— Нет, — качает она головой, не веря в мои слова. Что ж, не могу ее осуждать, ведь я бы и сама не поверила. Герман, которого мы знали, парень, что всегда был рядом и поддерживал, в момент превратился в антагониста. По его венам течет жажда мести, вместо крови. В его мыслях нет добра.

— Это, правда, хотя и звучит как…

— Нет, — обрывает Елена Дмитриевна. — Не надо наговаривать на моего сына глупости. Он, итак, в тяжелом положении.

— Ваш сын пытается уничтожить жизнь невинного человека!

— Что за ерунду ты говоришь? — тетя Лена проводит нервно рукой по лбу, шее, волосам. Я вижу, что она терзается в сомнениях, и без доказательств мне не поверит. Делать нечего. Придется ей их предоставить.

— Я не хотела вам этого показывать, но…

Вытаскиваю телефон, нахожу файл с записью разговора с Германом в офисе Руслана и включаю его.

— Лица тут не видно, но голос сына я думаю, вы узнаете сразу.

Какое-то время Елена Дмитриевна слушает молча. Тяжело дышит. Теребит салфетку в руках. Она прекрасно узнает Германа, да и тема разговора вполне понятна. Остается только принять реальность или же продолжать убегать от нее. Где-то внутри я искренне надеюсь, на первый вариант, но боюсь, что второй тоже может быть.

Когда запись подходит к концу, тетя Лена встает и подходит к графину с водой. Она наливает полный стакан, и маленькими глотками пьет воду. Ей нужно время, чтобы подумать, поэтому я не тороплю, терпеливо жду.

— Как… — спрашивает она, не поворачиваясь. — Фамилия того мальчика?

— Соболев, а что? Вы разве не знаете, как звали мужчину, от которого родили ребенка? Простите, конечно, это не мое дело, но…

— Я не рожала от него, — выдает она правду, от которой у меня сжимается сердце. И видимо не только у меня.

— Что? — в проходе кухни вырастает Герман. У него в руках ключи от квартиры, да и в целом, выглядит он бодро: белая футболка, джинсы, гладко выбритое лицо. По его виду никогда не скажешь, что он лежал в больнице.

— Сынок ты… ты правда не в больнице?

— Что значит, ты не рожала меня от Соболева?

В кухне все словно замирает, только наше сбивчивое дыхание, отдается эхом. Кажется таким громким, невыносимым. Я ощущаю себя здесь лишней, но не ухожу, потому что мать Германа — тоже шанс. А ради хоть ничтожного одного процента, я готова на все. Даже ковыряться в чужом грязном белье.

— Что ты делаешь, сынок? Ты что… врал про аварию? Ты… пытаешься испортить кому-то жизнь? Я… я разве так тебя воспитывала? — голос Елены Дмитриевны срывается в хрип, по ее щекам катятся слезы. Она закрывает лицо руками, пытаясь привести себя в чувства, и мне становится, ее жаль.

— Мама! — крик Германа будто врезается в стены, и отлетает от них мелкими острыми лезвиями, что режут души, вернее душу его матери. Она отодвигает стул, садится на него и какое-то время молчит. Тогда Герман снова ее зовет, и только во второй раз, тетя Лена начинает свой рассказ.

— Мне было восемнадцать, я поступила в вуз, вырвавшись из-под родительской опеки. Приехала сюда, обосновалась в общежитии и старалась познать вкус свободы. Гуляла с девочками, пробовала алкоголь, мне так хотелось быть взрослой, самостоятельной. Мама и папа, царство небесное, были повернуты на гиперопеке, и в свои восемнадцать я была словно дикаркой.

Елена Дмитриевна делает паузу, берет очередную салфетку и медленно закручивает ее пальцами, видимо это помогает ей собраться с духом.

— Как-то раз, мы тогда в общежитии отмечали день рождения девочки, я встретила его. Красивого. — На её губах появляется горькая, почти призрачная улыбка, будто она видит перед собой тень прошлого. — Он пел песни под гитару, рассказывал стихи и… я влюбилась в него по уши. Мы…

Тетя Лена замолкает, словно боится продолжать. Я смотрю на Германа — его лицо белее мела, уголки губ дрожат, а по скулам ходят желваки, выдавая бурю внутри.

— У нас закрутился роман, — наконец, продолжает она. — А потом я узнала, что беременна. Сперва для меня это был шок, но потом… я радовалась, как сумасшедшая. У меня будет ребенок от мужчины, которого люблю. Олег, так его звали, новость воспринял не совсем весело. Он начал много пить, мы стали ссорится. Я… он пил так часто, что я не видела его сухим. В конце концов, он подошел ко мне и сказал, что не готов к ребенку. На этом сказка кончилась.

— Мама… — дрожащем голосом зовет ее Герман. В его глазах искры гнева, и мне хочется схватить Вебера за плечи, чтобы как следует встряхнуть. — Почему?

— Что почему? — растерянно смотрит тетя Лена на сына.

— Какого черта, — орет, словно обезумел Герман. — Ты мне врала? Какого… зачем?

— Сынок… сыночек, — она поднимается, шатаясь, и подходит к сыну. Тянет к нему руки, но Герман отталкивать мать. — Ну прости меня, миленький. Я же… я как лучше хотела.

— Ты… выходит, ты не знала Михаила Соболева? Ты просто вешала мне лапшу на уши?

— Нет… я не… я… Я бросила учебу, родители мне отказались помогать, и чтобы хоть как-то выжить, тебя прокормить, устроилась на работу уборщицей. Фирма была маленькая, они только недавно открылись, но условия были хорошим. Во многом, мы с тобой справились, только благодаря им. Директора звали Михаил… Соболев. Все, что я знала о нем, слышала из его разговоров, замечала в его поведении.

Её слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинец, и кухня снова погружается в оглушительную тишину.

— Зачем? Зачем? Зачем? — от злости Герман топает ногой, кулаки его сжимаются, а взгляд, он напоминает разъяренного тигра, которому прокусили плоть. — Зачем ты мне врала? Почему не сказала правду? О чем ты вообще думала?

— Я хотела, чтобы ты думал, что твой отец — достойный человек, а не алкаш! — слова вырываются из неё, как крик души, полный вины и любви одновременно. — Я хотела, чтобы ты к чему-то стремился.

Герман замирает, его грудь вздымается от тяжёлого дыхания, но в глазах — уже не только гнев, но и что-то ещё, что-то растерянное, почти детское. Он смотрит на мать, и на миг, кажется, что он вот-вот разрыдается.

Вся его месть, цель жизнь — в момент рухнула. Карточного домика больше нет.

— К чему? К чему я мог стремиться, мам? Да я как узнал, кто он и как носится со своим сыном, я стал ненавидеть его каждой клеткой. Понимаешь! Слышишь, мама? Я задавался вопросом, почему не я сижу в его красивом доме, почему не я езжу на такой машине, почему не меня он вытаскивает из разных передряг.

— Сынок… — шепчет тетя Лена, её голос ломается, словно тонкое стекло, упавшее на пол. — Разве… я не отдала тебе всю себя? У меня не было отношений, я… каждый день работала, чтобы ты ни в чем не нуждался. Я разве… так мало сделала? И то… что ты устроил, ты должен все исправить. Эти люди ни в чем не виноваты, Герман, милый.

Герман не отвечает, он отшатывается, словно видит приведение. Затем и вовсе отворачивается, его плечи напряжены, а взгляд устремлён куда-то в пустоту, где, кажется, он видит все свои несбывшиеся мечты и разбитые надежды.

Семь лет мести — в никуда. Абсолютно чужим людям.

— Герман, сынок…

— Я… пойду, подышу, — кидает он и скрывается в темном коридоре, хлопнув входной дверью.