11. Страшный замок

Первые полчаса пути я мечтала повернуть обратно и слопать яблоко. Смешно же. За каким демоном какой-то там анхи яблоко? Боги не едят яблоки. Они вообще — не существуют. Но почему-то не возвращалась.

Это всего лишь яблоко.

— Просто иди, — шепнула в никуда. — Просто… двигайся.

И я двигалась — к руне, сияющей золотым маяком сквозь песочные барханы.

Мне пришлось снять туфли и замотаться в шаль, но даже так песок набился в волосы и платье.

Голода я уже не чувствовала. Я чувствовала жажду. Сильную настолько, что голод, слабость и боль отступали перед ней. Тело двигалось в аварийном режиме, уже не пытаясь подсчитать ущерб.

В опустевшей голове изредка простреливали глупые мысли. Это же я, Беатрис, рожденная для кружевных воротничков, накрахмаленных платьев и лакированных туфелек. Чаепития с дворянками моего уровня, сложная экономика всей южной области на моем столе, полные намеков визиты. Та Беатрис никогда бы не подняла яблоко, упавшее на пол. Не надела бы крестьянское платье. Не стала бы вступать в отношения с драконами. Не стала бы вступать вообще в какие-либо отношения, если те не регламентированы договором на семи листах, заверенных королевским нотариусом.

Умная, педантичная, надежная, как сейф, Беатрис Венци умерла. А у тела, бредущего по пустыне, не было ни цели, ни смысла, ни особых убеждений. У него была только руна.

К концу дня я заметила, что пустыня не является пустыней в полном смысле этого слова. Под песком можно было отыскать полумертвые кустики и пучки травы. Можно было запнуться о корень или встретить на пути вполне земляную насыпь, припорошенную песком.

Говоря по правде, пустыня напоминала вполне нормальную, жизнеспособную область, на которую в одночасье опрокинули море песка.

Ночевала я, забившись в какую-то нору, добросердечно указанную руной. И даже выдавила из себя короткое «спасибо». Как оказалось, ночами по пустыне передвигались змеи-песчаницы и звероватого вида скорпионы, щелкающие и шуршащие неподалеку от моего убежища. Чем они чавкали, я плохо понимала, но была немного рада, что не мной.

Мои стандарты хорошего дня очень быстро регрессировали до удовлетворения базовых потребностей.

Я очень быстро научилась ценить очень простые вещи. Тихие норы, где не было ночного холода. Шаль, чтобы прикрыть ей голову от раскочегаренного солнца. Обломки камней, которые было неплохо иметь при себе в качестве оружия. Я уже прикончила двух песчаниц, пытавшихся ко мне подобраться в одну из неудачных ночей.

Халцид оказался прав. Я не умирала.

Я голодала и сохла от жажды, горела на солнце и тряслась от холода ночью. Меня жалили змеи и ранили камни, но я все ещё двигалась вслед за руной, показывавшей мне путь.

Замок появился вдруг.

Секунду назад я обернулась посмотреть, не тянется ли за мной одна из змеек — было у меня такое подозрение. А когда посмотрела вперед, буквально перед носом оказалась каменная дорожка.

Взгляд проследил разломанные, заросшие мхом плиты, поднялся по ступеням и уперся в гигантскую двустворчатую бывшую дверь. Раньше она наверняка была величественной и крутой, а сейчас выглядела так, словно в нее вошла буря и забыла постучаться.

Как под гипнозом я двинулась вперед, а уже на ступенях, обернувшись, увидела за спиной только заросший тернистый сад: идеальная декорация для сказки про Шиповничек.

Я открыла остатки двери без колебаний. Ещё когда ладонь легла на ручку двери, мне посигналили остатки здравого смысла, но я отмахнулась. Я и так потихоньку умираю ото всего, так что если за дверью меня ждут полчаса чудовищ, то… Для начала я с ними поздороваюсь. А дальше видно будет.

Дверь неожиданно легко и послушно открылась. Я вошла в прохладный холл и несколько минут жадно впитывала глазами удивительный замок. Старинный мозаичный холл, строй золотых доспехов, уходящих в темноту коридора, вазоны, покрытые ювелирной резьбой. Мраморная лестница, убегающая наверх широкими клавишами ступеней. И лишь когда глаз притерпелся к сумраку, я заметила и другое.

Кровь, песок. Изрубленные перила, груды костей, перемешанных с некогда драгоценным шелком и латами из какого-то редкого, словно светящегося металла. Обрезанные шторы. Вскрытая мозаичная фреска, изуродовавшая лицо изображенной на ней женщины.

Неделю назад я бы убежала с визгом.

Или не с визгом, но определенно с большим достоинством развернулась бы и в хорошем спортивном темпе удалилась как можно дальше от этого опасного места.

Теперь же молча прошагала вперед. Мне были нужны еда, вода и хорошее крепкое платье. С каменным лицом перешагнула чьи-то тазобедренные, белеющие в темноте, и поднялась на второй этаж. Прошла вдоль обтрепанных некогда бархатных портьер, дверей и стен, изрисованных мечами. Разбитые светильники похрустывали под подошвой туфель.

Руна, весело мигая, мчалась вперед, пока не замерла около одной из комнат, в самом конце коридора.

Толкнув дверь, вошла в комнатушку с одиноким мутным окном и скромным наполнением: кровать, стул, стол, пара сундуков. Я открыла один из них наугад. В углу крышки вспыхнул блестками и рассыпался голубой кристалл.

После нескольких минут размышления я пришла к выводу, что это артефакт на хранение, каким-то загадочным образом проработавший… Долго, в общем, проработавший.

Мои мысли подтверждали вполне свежие и чистые вещи внутри: пахнущие сладкой розой и горькой лавандой. И только взяв нежную ткань, я с ужасом разглядела собственные руки — черные и заскорузлые, как у чернавки.

Едва сдерживая тошноту, выбралась из комнаты, перебираясь из одного помещения в другое. Тело словно работало на неведомом топливе, умирая и не умирая одновременно.

На кухне я нашла несколько ларей с какой-то супер древней консервацией и, аллилуйя, питьевую воду. И только жадно выхлебав несколько кружек, я поняла, что ум даже не успел обработать треньк гаснущего артефакта хранения.

После воды меня повело. Сначала разболелась голова, потом живот, а после накрыло слабостью с такой силой, что я уснула, едва добравшись до облюбованной комнатушки.

Вот только утром я не проснулась, а буквально восстала из мертвых. Тело, словно ведомое невидимым кукловодом, выскочило из постели и опрометью бросилось в холл — к статуе, утопленной в песке и костях.

— Варханно каш, нильто веренна анаш… — вырвалось из высохших губ.

Тело конвульсивно согнулось в принудительном поклоне, после упало на колени и подползло вперед. Уперлось руками в пол, беспрерывно кланяясь. Запертая магия отдавалась в висках. Билась озверевшим воином в запертой клетке тела.

— Араха вена диамато канаш.

Следующие два часа я несла ахинею на совершенно непонятно мне языке, отвешивая поклоны. Даже когда меня отпустило, тело ещё несколько минут судорожно сокращало мышцы, словно продолжая унизительные телодвижения. Горло горело от боли.

То ли это зелье, которое дал мне Халцид, заставляло меня молиться, то ли воздух в замке был для меня неблагоприятный.

Потом вдруг подумала, что Халцид, пожалуй, был очень жесток со мной. Даже если я убийца, даже если… Можно ведь просто убить, а можно — вот так.

Я бы и поплакала, но в организме было очень плохо с лишней водой, так что я только болезненно скривилась и пошла в сторону озера, которое видела вчера из окна. Мне следовало привести себя в порядок.

Следующие два дня я жила страшными пятиминутками. Ставила себе маленькую цель и… жила. Найти мыло. Перестелить постель. Вытряхнуть шторы в своей маленькой спальне. Вымыть и высушить свою Марибет. Набрать немного садовых яблок и абрикосов… Точнее, плодов, похожих на яблоки и абрикосы. Вскрыть банку с неведомым сроком годности и даже попробовать на вкус.

Наверное, артефакты у драконов были совершенно драконьими, потому что я не умерла и даже не отравилась.

Мысли в голове были такими же маленькими и короткими: узнать, каким бывает озеро в летний день, погреться на солнышке, подержать в руке яблоко, считывая пальцами его форму и приятную тяжесть. Трогать странные белые цветы, легшие кружевным снежком на все садовые поляны.

Размеренные дни нарушала только тупая утренняя молитва, запустившая внутренние часы моего умирания. Сегодня был третий день молитвы, а значит, мне осталось жить пятнадцать дней, включая сегодняшний.

Когда кончались запланированные дела, я бродила по дому, пытаясь вообразить, каким он был в дни своего расцвета. Большей частью открытия были неприятными.

Однажды я наткнулась на комнату, полную старинных сокровищ. Наверное, так выглядела пещера Али-Бабы, в которой передрались и доблестно почили сорок разбойников.

После набрела на зеркальный холл. Амальгама отразила меня во всех видах и формах, наглядно демонстрируя, как быстротечна женская красота. Болезненная худоба, ноги в рубцах и лицо, похожее на запеченное яблоко. На руках и груди началась сыпь. Несколько темных пятен от укусов песчаниц, от которых расходились темные нити черной крови, набухавшей под кожей. Я пыталась облегчить боль, но уже сейчас понимала: останется необратимая пигментация и шрамы. Солнце обошлось со мной жестоко.

Даже если я каким-то чудом выживу, буду выглядеть сорокалетней крестьянкой, долгие годы надрывавшейся в поле.

Потом я перестала считать часы. Я не жила. Я существовала, как существуют цветы и камни, не задумываясь о смысле бытия, и пока в один из дней не набрела на неприметную дверку в одном из коридоров.

С ней что-то было не так. Она ничем не отличалась от сотен других стен, но…

Я положила руку на гладкий камень и ощутила что-то вроде дыхания. Магии. Там внутри, за этой стенкой было что-то живое. Мечущееся от боли и ярости, ещё не сдавшееся, но уже знающее свою смерть в лицо.

Меня встряхнуло от полузабытого ужаса. Одну долгую минуту я стояла прижавшись к стене и колебалась.

— Там никого нет, — сказала хрипло. — Мне почудилось. У меня же нет магии, чтобы…

— Обы, обы… — мгновенно откликнулось эхо.

А потом я плюнула на все и толкнула дверь. Возможно, там человек, которому нужна помощь, возможно, именно там мой шанс хоть немножко изменить судьбу. Ведь не зря же руна привела меня в этот замок.

На меня пахнуло сыростью, плотью, плесенью, предсмертным человеческим ужасом. От двери вглубь уходила крутая лестница — неожиданно очень красивая. Черные, почти зеркальные, подсвеченные ещё не отключенной магией стены, едва фонящие слабым огнем светильники, вкрученные в каменный паз. Магические полосы, идущие вдоль ступеней. Отсутствие… перил. По этой лестнице редко спускались ногами. Драконы просто спрыгивали в черный лестничный проем, чтобы у самого низа раскрыть крылья, замедляя падение.

Я же двигалась винтовыми оборотами, пока не оказалась посреди такого же черного коридора, распадавшегося у подножья лестницы перекрестком. Я словно знала, куда идти. Вперед. Вдоль черных стен, перемежаемых голубоватыми магическими вкладышами. Бог знает, сколько веков стоял этот страшный замок, но магия этой темницы не угасла.

Чем дальше я двигалась, тем проще и страшнее становились камеры. Сначала вместо магических вкладок пошли магические решетки, после — простые.

Внутрь я старалась не смотреть. В ошейниках и кандалах там томились полуразрушенные скелеты, забытые здесь на долгие столетия.

— Говори… — потребовал голос.

Искаженный пространством, но вполне отчетливый человеческий голос.

Я застыла сломанным роботом с комично поднятой ногой. Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы понять, что говорят не со мной. Голос доносился из-за ближайшего поворота.

— Говори со мной, дерзкий вейр Айш, — повторил голос, пульсирующий горячим живым гневом. — А иначе…

Раздался сухой страшный треск, с которым ломается старое дерево в лесу. Дерево… или кость.

От шока сдавило горло. Там, за поворотом, был человек, и ему что-то сломали.

Я с неожиданной для себя плавностью сместилась в сторону одной из камер и замерла за каменным выступом. Взгляд зацепился за старый, брошенный подсвечник, который даже непонятно как здесь оказался, после скользнул по всем поворотам и ступеням, приступкам и порожкам.

Ум суммировал данные, просчитывая возможность сопротивления. Тело мобилизовалось, словно мысленно уже вступая в схватку. У меня удобные туфли — разношенные и без каблука. Подол платья я отфигачила по колено ещё в первый день пребывания, волосы схвачены в пучок, но… Я просто человек. Женщина. Без магии, оружия и хоть малюсенького боевого артефакта. Или хоть какого-нибудь артефакта.

— Хватит, Гессон, — вклинился в напряженную тишину сладкий женский голос. — Ты его переломал, а он все молчит, ты так мне ничего не оставишь. Нужно…. нужно что-то, что заставит его говорить. Где эта девчонка, его невеста? Ломать крылья надо не ему, а ей, тогда заговорит. Или его племянница, ей всего семь, и до нее никому нет дела; если мы ее притащим, он заговорит. Ты же заговоришь, любовь моя?

На последних словах голос незнакомки сделался нежным, как сливочное масло.

— Нет, Альма, — отозвался третий голос. Металлический и пустой, от которого мой желудок сжался в рвотном спазме. — Он пожертвует обеими, потому что на кону участь Сопределья. Две жизни не стоят тысяч подданных, за которые он несет ответственность. Только насилие способно развязать язык самому сильному дракону страны. Насилие и магия. Оружие, которым испокон веков пользовались сами драконы, вытащит из него правильный ответ. Кто из вас выплеснул зелье истины?

Наступила долгая тревожная пауза.

— Гессон не нарочно выплеснул, — хмуро отчиталась женщина. — Этот… перекусил ему запястье. Мы ждем новую порцию, но на ее создание требуется время. В зелье слишком много редких компонентов.

Ум зацепился за «вейр Айш». Вейр — обращение к высокородному дракониру, как просветил меня однажды Халцид, а стало быть, переломанный мужик за стенкой — дракон.

Градус сочувствия упал на пару делений. Жалеть дракона после всего, что со мной сделали, казалось неудачной шуткой.

Вот только его имя — Айш — было мне словно знакомо. Где-то я слышала его, но воспоминания рассыпались ворохом заблокированных картинок, словно пытаясь спрятать от меня мое собственное прошлое.

— Хорошо, — определился прохладный голос. — Мясник останется с ним, а ты отправишься к пустым…

Голоса отдалились, и конец фразы проглотила могильная тишь этих каменных стен.

Я напряженно вслушивалась в наступившую паузу, после неслышно шагнула к повороту и осторожно выглянула за угол.

Около решетки тесной камеры стоял остроносый мужик в черном. Он был настолько типичен, что даже его одежда выглядела примечательнее. Крупные красные камни, вдетые в петли вместо пуговиц, и высокий бордовый ворот, кольцующий горло.

— Говорят, драконы могут протянуть без воды несколько месяцев, давай проверим, сколько протянешь ты, — короткий пинок опрокинул кувшин с узким горлом, и вода короткими толчками напоила камень.

Пленник сухо сглотнул, но не пошевелился.

Мужик в черном продолжал упражняться в ледяном остроумии, но ум словно отключил звук. Взгляд сосредоточился на молодом мужчине, стоящем на коленях в сырой камере. Его не портили ни тяжелые цепи, перевившие тело, ни кровавые полосы на груди, ни вымокшая в крови повязка, закрывающая глаза. Взгляд метался по телу, словно пытался усвоить его фрагментарно: гигантское золотое крыло, полого спущенное на каменный пол, уродливые черные пятна на груди, словно тело протыкали насквозь чем-то вроде гигантского вертела. Неловко вывернутая рука. Почти наверняка сломанная.

Но даже так он был похож на сказочного принца, плененного черным колдуном. На повзрослевшего Кая, навеки запертого в темнице, где лишь тусклый ночник ласкает светом серебряные волосы. Ложится тенью на безупречные скулы. Трогает лучом обветренные губы.

Меня словно током тряхнуло.

Сбоящие, полуотключенные системы организма вошли в ускоренную перезагрузку. Я почти физически чувствовала, как мигают перегруженные датчики и невидимые кнопки. Мозг, так удачно проспавший мою казнь, наконец включился в работу.

Красота так уязвима. Так хрупка. Ничего не стоит ее изувечить. И этому мужику в черном, кажется, очень нравилось этим заниматься.

Я отступила в темноту коридора — к ступеням лестницы, уходящей обратно в замок. Мне удалось вернуться наверх, не попавшись. Было совершенно очевидно, что подземные друзья считают замок давно заброшенным, поэтому никому и в голову не придет туда подниматься. Не зря же я жила тут почти неделю, шарахаясь по всем залам и оставаясь незамеченной.

Видимо, в темнице был автономный проход.

Плотно прикрыв дверку, я вернулась в один из центральных залов, запертый в ловушке колонн и некогда цветущих клумб, и без всякого стеснения забралась в громадное кресло на центральном постаменте. Вполне возможно, что в этом кресле сидели короли и императоры, но да ничего. Теперь тут посижу и я.

— Иди сюда, — сказала холодно.

Несколько долгих минут ничего не происходило. От жесткой спинки трона у меня успела затечь спина и ноги, не достающие до пола, но я ждала. Я была уверена, что она откликнется.

— Если не придешь, — надавила скучающе. — На мою лояльность не рассчитывай. Я умею быть упрямой, тебе ли не знать.

Последнее ее всё-таки проняло.

Руна неохотно расцвела у меня под ногами, словно соглашаясь вступить в диалог.