4. Королевский бал

Следующие четыре дня я собирала персики и абрикосы, сортировала их в четыре руки с горничной, выбирая, что пойдет на джем и пунш, что на засолку, а что в выпечку для пекарен.

После разбирала бумаги со старыми долгами, которых осталось… много.

Отец крепко проигрался в свое время не тем людям, и наш доход позволял разве что покрывать проценты. Сам долг с нас пока не требовали, потому что забирать проценты было выгоднее. Венци доили, как коров, выжимая из поместья почти весь излишек. Но если пекарни выйдут на крепкий доход, мы выплатим долг за пару лет вместе с набегающими процентами.

Это утро было почти обычным. Впервые за долгое время я проснулась в отличном настроении. Меня не тревожили ни руна, ни Абель, ни мнение соседей. Позавтракала овсянкой на молочном креме и вместе с матерью устроилась в гостиной.

Она шила, а я убивалась над рецептурой, вспоминая сладости из родного Ебурга и пытаясь адаптировать их к местным персикам и грушам, когда со двора донеслись крики. Я выронила расчеты, переглянулась с матерью и бросилась во двор. И застыла прямо на крыльце, неотрывно глядя в небо.

Оно было черным от летящих драконов. Один из них — золотой, как королевская корона, — спустился так низко, что воздушной волной от его крыльев деревья согнуло до земли.

— Драконы! — орал кто-то с другой стороны поля.

— Мать моя, Веда, что делается-то, — набожная донна Кантуччи перегородила своей каретой дорогу, вылезла и непрестанно крестилась, уставившись в небо.

Парочка донов на верховой прогулке тоже застыли, задрав головы вверх. Глаза у них были недобрыми, а мечи на поясе казались игрушечными.

Как они вообще сражались против драконов и остались в живых?

Рядом запричитала мать и, кажется, остановилась ещё одна повозка кого-то из местных крестьян, я уже не услышала. Я не отрываясь смотрела в небо, идущее темными волнами от взмаха крыльев. Скоро глаз притерпелся настолько, что можно было различить отдельных драконов. Оказалось, они были вовсе не темного, а песочного цвета, просто их было так много, что они слились в единую многокрылую тень. Все. Кроме того — золотого.

Внутри меня бурлил восторг. Радость чужого полета. Смех лопался внутри пузырьками дорогого шампанского. Только силой воли я не давала ему вырваться из губ.

— К королевскому замку летят, — пробился сквозь гул в ушах чей-то недовольный голос.

— Красуются, твари… Убил бы. Убивал и буду убивать.

Небо уже посветлело, а я все ещё стояла, задрав голову вверх. Я, наконец, опустила голову и растерянно огляделась.

Мать уже вовсю сплетничала с донной Кантуччи, а юнцы спешились и перемывали драконам кости. Точнее, чешую. Теперь-то я понимала, что мало какой маг и воин мог пробить драконью шкуру.

— Я убил парочку таких, — небрежно сказал один из донов.

Он красовался на переступающей ногами лошади и поглядывал в мою сторону. И второй, кажется, тоже.

Возможно, мы даже были знакомы. Я вежливо кивнула обоим и не дожидаясь их реакции, вернулась в дом.

Кто знает, какие сплетни пошли из родовитых домов. Прошло уже четыре дня, а Абель… бывает очень мстительным, когда что-то выходит не по его. А эти доны уж больно странно смотрели на меня, ещё и хвастались, что драконов убивали. Как они вообще оказались у нашего поместья? Не так и близко стоят высокородные дома, чтобы можно было проезжаться здесь туда-обратно.

Я села обратно за столик, но ум напрочь отказывался печь пироги и делать джемы. Сердце ещё колотилось в груди, как ненормальное. Тот золотой дракон… был действительно красивым.

Наверное, неправильно так думать о враге. Но я думала целых пять минут. Потому что через пять минут в дом вернулась мать. Взглянула на меня, плотно закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Вон, — скомандовала она горничным.

Обе вскочили испуганными птичками и метнулись в свое крыло, где мы открыли одну комнату на обеих. Окрик матери меня покоробил, но такова была особенность Италики. Здесь не церемонились с прислугой, с обедневшей родней и прочими малозначимыми человеческими ресурсами. И это было ещё одной веской причиной для разрыва помолвки. Я рисковала стать таким ненужным человеком, формально оставаясь в браке.

— Тебе ещё не пришел вестник? — резко спросила она, едва гостиная опустела.

Я даже не успела отрицательно качнуть головой, когда перед носом вспыхнул и развернулся императорский свиток. Это была местная магическая придумка. Как правило ее использовали для рассылки приглашений или оповещений о тревоге, собрании и других важных новостей, но… обычно его получали главы домов. Чтобы такой вестник получил рядовой член семьи, свиток должен быть именным. Или событие должно быть слишком громким.

Я пробежала глазами мерцающий документ и даже не сразу поняла.

— Молодая донна Беатрис Венци волей короля обязуется прибыть на королевский бал к третьему дню первой июльской луны.

Это было даже не приглашение. Это был ультиматум.

К тому же до третьего дня первой июльской луны осталось меньше суток. С учетом магического перехода, у нас почти нет времени на подготовку. За такой срок и туфелек не купить.

— Это твой шанс, — глаза матери потемнели.

Она подскочила ко мне и цепко схватила за руку. Перемена от добродушия к расчету была такой резкой, что я едва не отшатнулась. Сердце дернулась куда-то к горлу. Моя добрая и вполне разумная мать на секунду стала чужой.

— Шанс на что? — спросила осторожно.

— На хорошую женскую судьбу, глупая. На замужество!

Мать, наконец отпустила мою руку и снова стала домашней, педантичной и немного рассеянной донной. Она забегала по гостиной, хватая то ручку, то бумагу, то начиная что-то записывать, то откладывая. После снова остановилась около меня и с силой обняла.

— Перешьем мое платье, — сказала она, засмеявшись. — Там перешивать всего-ничего. Купила не так давно, но ты меня потоньше будешь. За тобой будут виться доны со всей округи, вроде этих оболтусов. Только, конечно, выше рангом.

Она презрительно кивнула в сторону.

Мой ум после двойного сбоя никак не мог вернуться в рабочее состояние и я недоуменно переспросила:

— Оболтусов? Ты про донов, которые тут… болтали?

Мать усмехнулась:

— Дон Фальчатто и дон Джуче, сыновья баронов. Третий день здесь катаются и смеют искать внимания графской дочери.

Внимания графской дочери. Это моего, что ли?

— Они тебе не пара, — резко заключила мать. — Моя дочь — графская дочь — достойна большего.

После резко хлопнула в ладоши, вызывая горничных обратно.

Меня тут же взяли в оборот в шесть рук и до самой ночи крутили, как колесо, и растягивали, как тряпичную куклу. Мать принесла все свои платья и парочку платьев Бетины, оставшихся в доме.

Взгляд против воли отметил хороший крой, качественную ткань и замагиченную строчку. Не сказать, что в Италике такое платье стоит дофига, но в переводе на Венци — это месячная выручка пекарни. Когда принесли ещё с десяток платьев, я уже автоматически перевела их в золото. И пока горничные с матерью ахали от удовольствия, наряжая меня, как куклу, я пыталась выключить в себе стерву с финансового Олимпа.

У меня нет прав лишать мать маленьких женских радостей.

— Возьму молочное с золотой нитью, — к обеду я нашла подходящий вариант. — Изящно и удобно.

— Во дворце соберутся все первоцветы королевства, — с неудовольствием возразила мать. В глазах ее снова мелькнул незнакомый темный холодок. — В этом сезоне популярен красный и золотой, под драконов. Синий шелк с драконьих земель, цветная парча с нижних миров… Или ты… хочешь сыграть на контрасте?

Я задавила неприятное послевкусие маминых слов и горько усмехнулась:

— Меня в любом случае заметят, даже не сомневайся. Южная область — точно. Будут в лорнеты рассматривать и обсасывать каждую ленточку на платье.

Мать пораженно ахнула.

— Это… великолепная придумка, Биче! Дурехи разоденутся, как последние павлины, а ты — в белом! Лебедь среди крашеных кур.

Среди павлинов. Хотела бы я так сказать, но не смогла.

На меня будут смотреть вовсе не потому, что я лебедь. Я — обнищавшая дочка графа, которая десять лет висела на своем ненаглядном, а тот не смог себя пересилить и жениться на мне даже ради титула. Королевская прислуга будет передо мной до пола гнуться. Только не из почтения, а от хохота.

Мать рассмеялась, а за ней следом захихикали горничные.

К ночи я буквально умоляла день закончиться. К тому моменту, как я легла в постель, прошедший день слипся в один черный ком. В груди привычно ныло.

Я не хотела на бал. Я хотела пересидеть в норке свою боль, вылежать ее, выпестовать, дать созреть. Я была хозяйкой в Кальви и женой в постели Абеля, а после меня выставили вон, как нашкодившую псину. Буквально вывели за поводок и закрыли дверь перед носом. Меня выставили из моей собственной жизни. И эту жизнь — выстроенную на моей крови и слезах — скоро с легкостью отдадут другой.

Это не боль измены. У моего предательства совсем другой формат. Размах. Цвет. Вкус.

Его нельзя прожить за неделю.

Я накрылась одеялом и прижала к себе Марибет.

«Не реви, ножки мои замочишь», — зашептала та, и я против воли скривилась в подобие улыбки:

— Я и не плачу. Просто минутка слабости перед сном.

Утром думать и страдать было некогда. Я собиралась с приятной спортивной скоростью, пока мать с горничными носилась по дому, как испуганные галки. И то взять, и это не забыть. В результате, мать собирать пришлось тоже мне. От горничных толка не было почти никакого. Они были в таком восторге, что попадут в придворцовую зону, что мозги им напрочь отбило. Только и знали, что ходили по дому с мечтательными лицами.

Я выдохнула только когда наш конюх отнес сундуки и чемоданчики в дорожную карету, и мы расселись по подушкам.

И доехали бы без приключений, потому что у меня всегда было хорошо с векторной геометрией. Нам предстоял модуль без неприятных пересечений с соседями, но…

Донна Кантуччи так гнала лошадей, чтобы встать перед порталом с нами нос в нос, что у неё от скачки слетело пенсне. Ее возничий и вовсе дышал, как паровоз.

— Какая приятная неожиданность, — проговорила она, задыхаясь. — Не ожидала увидеть вас здесь.

— Почему же? — раздраженно удивилась мать. — Мы с вами получили свитки с приглашениями одновременно.

— Ну как же… Дочка ваша, сами понимаете.

Вкупе с бешеной скачкой и длинноносым сынком, который пялил на меня из недр кареты наглые зенки, бесстыдство было полным.

Мать мгновенно налилась нездоровой краснотой и откровенно растерялась. Она слишком много времени провела на дне аристократического общества и разучилась красиво резать длинные языки. Кланяться и торговать стало ей привычнее изящной пикировки со змеями в платьях.

Я волей-неволей вступила в диалог:

— Уверяю вас, донна Кантуччи, со мной все в полном порядке.

Глаза Кантуччи по-крысиному метнулись по сторонам, оценивая обстановку. И, обнаружив, что свидетелей нет, сочли ее подходящей для новой атаки.

— Да в каком же порядке, милая Беатрис, — она доверительно понизила голос и даже умудрилась просунуть в окно кареты напомаженную голову, осыпанную мелкими изумрудами. — Все говорят, что этот мерзавец, дон Кальви, оставил вас ради Леоны Кроцци. Как я вам сочувствую!

Мать едва слышно ахнула.

А мне словно шило воткнули в грудь. И повернули. Я ожидала откровенной нападки, но боль это не смягчило. Какова же сейчас репутация Венци, если какая-то виконтесса с сыном-неудачником так открыто нам хамит?

Я до боли переплела пальцы рук, а на губах расцвела бархатная улыбка, отрепетированная годами во втором кресле совета директоров.

— Кто говорит? — спросила терпеливо.

Донна Кантуччи, хоть и выглядела квашней в бриллиантах, дурой не была. Насторожилась. Черные глазки-бусинки колко впились в мое лицо, отыскивая признаки истерики.

Называть конкретные имена ей запрещал здравый смысл, даже если эти имена действительно были. Одно дело стрекотать в своем домашнем женском кружке, и совсем другое — передавать сплетни третьим лицам. Так ведь и поссориться можно.

— Слышала разговор на балу у… У кого-то.

— У кого? — спросила ещё нежнее и сладко улыбнулась ее длинноносому сыночку.

Последний зарделся, как маков цвет. Девчонки не баловали его вниманием даже в условиях войны и лимита на мужиков.

Донна Кантуччи откровенно замялась. Она мчалась сюда, чтобы насладиться моим зареванным лицом, а вместо этого оказалась вынуждена отвечать на неудобные вопросы.

— Ну разве можно повторять всякие глупости, сказанные невесть кем неизвестно на каком приеме, — пожурила я ласково. — Если злые языки будут трепать имя самого сильного воина королевства, добром это не кончится.

Тут уж донна Кантуччи не выдержала и пошла пятнами, как ягуар. Только пятна, конечно, были красные, а не черные. Она что-то неловко пробормотала, потом завопила кучеру, и тот от души вломил несчастным лошадкам магической плетью.

Я ловко закрыло окошко, чтобы не наглотаться пыли.

Мать сидела, бледная как простыня, а горничные были ни живы, ни мертвы. Не каждый день видишь битву двух саблезубых особ из высшего света. А после таких битв те обычно срываются на прислуге, хотя нашей прислуге грех жаловаться. Мать никогда прислугу не обижала, так что могли бы и не бледнеть.

Остаток пути мы простояли в толчее перед порталом, слушая счастливый смех донн и короткие выкрики донов, красовавшихся перед своими спутницами. Наша очередь подошла ближе к вечеру, когда у матери окончательно сдали нервы.

— Прошу, донны, — к карете подошли измученные стражники, и я протянула в окошко активированную метку на запястье — знак неисполненного королевского вестника.

— Донна Венци, — подтвердил стражник, окинув меня хмурым взглядом. — Извольте встать в правый ряд.

В правый ряд — портал для маленьких и малогруженных карет. Обычно при распределении, лошадей под уздцы просто вели к подходящему порталу, но комментировать вслух… Это было очень близко к оскорблению. Все равно что вслух объявить, что чья-то семья недостаточно богата или влиятельна.

Венци идеально подходили под это определение.

— Постор-р-р-ронись! — заорали сбоку.

Я едва не подпрыгнула на подушках. К чему так орать? На распределительной площадке не может находиться больше двух карет. Вряд ли мы все глухие.

Мать возмущенно отдернула шторку на окне шире и… замерла. Как и горничные, и стража, и я.

Мимо нашей мелкой каретки мягко проскользнул черный монстр на колесах, экипированный по последнему магическому слову. Я его отлично знала. Я его, можно сказать, создала. Карета дома Кальви, сделанная по моим эскизам от козел до хвостика, скользнула хищным магическим зверем в правый портал для родовитых семей.

Мимо проплыл высокомерный профиль Абеля. В отличие от него, Леона, сидевшая напротив, рассматривала меня в окно с сытой кошачьей издевкой в глазах. За ними прокатили две повозки, набитые нарядами, после проскочила карета самого герцога Кроцци и несколько карет его близких вассалов и родни.

Мать сидела красная от унижения, горничные вообще слились с обивкой, и только я сидела с невозмутимой едва заметной улыбкой, провожая взглядом вереницу карет. Ни один человек на земле не знал, сколько стоит такая улыбка. Щит, выстроенный из детских слез и крови.

Кто бы знал, что однажды я активирую его против дона, который стоял передо мной на коленях и клялся в любви.

— Он стоял все это время за нами, — дошло до матери. — Все это время его карета была за нами, и он слышал каждое слово!

Она закрыла трясущимися руками лицо. Горничные такими же трясущимися лапками полезли по сундучкам в поисках солей и притирок от дурноты.

Можно понять девок. Героический герой Абель Кальви не обогнал нас, а встал носом в хвост, чтобы греть высокородные уши о грязные сплетни. О чем он думал, слушая, как Кантуччи поливает меня грязью? Думал ли? Или натирал шелком краснобокие персики своей новой подружке, чтобы та не запачкала рук.

Внутри меня что-то сломалось. С печальным звяком оборвалась последняя нить, связывавшая меня с домом Кальви.

Я перевела равнодушный взгляд на стражника, который с интересом вглядывался в мое лицо. А интерес, как известно, стоит дорого.

— Возьми мою лошадь, дан, и сопроводи к порталу, — сказала с холодной лаской в голосе. — Ты крайне нерасторопен для служащего портала. По возвращении Венци потребуют пересмотра твоей квалификации.

В Италике людей, полностью лишенных магической капли, называли данами, меняя в обращении гласную, поэтому многие желали, чтобы к ним обращались по должности. Страж, мастер, служащий… Обычно я соблюдала негласное правило. Обычно я не использовала свое положение для угроз.

Несчастный дан побледнел, суетливо перебирая пальцами поводья. После потянул лошадь к порталу, бросая на меня короткие взгляды. Ему хотелось попросить меня о милости, но он не смел. Перед самым въездом он все же решился, уже открыл рот, но именно в эту секунду кони рванули в портал.

Вообще-то нормальные кони порталов боятся. А замагиченные едва ли не вприпрыжку бегут. Правила этого мира очень просты: подобное тянется к подобному. Человек к человеку, бог к богу, магия к магии. Вот и коняшки, которым перепрошили настройки, стремились слиться с магией, и мчали бодрой рысью.

Спустя десять минут мы вынырнули в темную прохладу Роки — сердце Италики, куда можно было попасть только через сеть порталов. Я никогда здесь не была.

Каменные улочки, где с трудом могли разъехаться две кареты, тонкие резные мостики, спрятанные в цветочной душной прохладе каменные лесенки. Синь речных каналов, словно перевязавших столицу подарочной лентой.

Никакой уличной суеты и криков торговцев. Только тишина и плотная свежая прохлада, в которой неспешно прогуливались нарядные пары.

— Надо… остановиться, — мать с трудом отняла руки от лица. — Передохнуть и все обдумать.

Всю дорогу она просидела, спрятав лицо в ладонях. Я бросила на нее беспокойный взгляд, но промолчала. Отвратительная сцена с проезжающим мимо Абелем намертво вписалась в память. У меня не было сил утешать ещё и мать. Просто не было.

Карета замерла неподалеку от портала, возле одной из кафешных вывесок, и мы с матерью выбрались из кареты.

«Банановые тортики», — прочла я с немым удивлением. Лавочка с леденцовыми разноцветными окнами, игрушечной красы столики в тени азалий.

Словно и не было войны с драконами.

Позади раздалась цветистая ругань и грохот повозок. Судя по воплям, в портале для бедных образовалась пробка.

Ум быстро собирал данные, и они мне нравились все меньше. Пять карет, активные донны с дочками на выданье и своими мужиками, которые хоть куда. Проголодавшиеся и ошалевшие от сладкой прохлады. Акульи особи сожрут меня раньше, чем я «здравствуйте» скажу.

Ладно. Плевать на тортики. Я в принципе ем сладкое, если приставить нож к горлу.

Я дернула мать за руку и нырнула в сверкающее кафе, пока нас не идентифицировали. Не глядя, усадила ее около углового столика и решительно прошагала к витрине. Я неплохо ориентировалась в столичных ценах, но банановых, прости господи, тортиков в моей жизни ещё не было. И, надеюсь, не будет. А то на вид они как-то не очень.

— Чайничек мятного чая с малиной, — продиктовала я миленькой девушке за прилавком, — Большую рыбную запеканку и фондю.

За спиной у меня душераздирающе вздохнули. А когда мне выложили с витрины последние фондю, вздохнули ещё раз. Да так, что фондю аж подпрыгнули.

Я обернулась и с немым удивлением уставилась в золотую пуговку на кителе. После заторможенно подняла голову.

Передо мной стоял высокий, темноволосый мужик редкой привлекательности. Ловилось в его внешности что-то одновременно пиратское и принцессье одновременно. Только взгляд был по-волчьи маетный.

— Вы фондю хотите? — спросила прямо.

Мужик замялся, переглянулся с ещё одним, таким же здоровенным другом, и виновато кивнул.

— Хочу, вейра.

Вейра?

Ум повертел незнакомое словечко, да и выкинул из головы. Столица….

Я осмотрела витрину и сообразила, что забрала последнее фондю.

— Тогда берите, — сказала без расшаркиваний. — А я возьму эклеры.

Моей маме совершенно все равно что, лишь бы шоколадное. А мужика жалко. Все фондю обдышал, наверное, очень хочет именно его.

«Пусть и ко мне тоже будет кто-то добр», — загадала про себя, и тут же почувствовала стыд.

На грудь снова навалилась чернильная тяжесть. Надо же. Дошла до того, что выпрашиваю у космоса немножко любви, потому что больше просить не у кого.

На радостях громадный мужик схватил меня своими лапами и едва не затряс.

— Вы чудо, вейра! Давайте я хотя бы оплачу ваш завтрак или куплю вам эклеры? Или артефактик подарю! Или… — глаза его вдруг стали внимательными и цепкими. — Пр-р-рокачу с ветерком?

Так и сказал. Пр-р-рокачу. Словно вместе с шоколадом я отдала ему право за меня платить и катать с ветерком.

Я подняла глаза на мужика и без удивления отметила, что в его голосе нет ни грана стандартной дворянской любезности. Только холодный и словно презрительный интерес. Грубость привлекательного самца, привычного к размякшим от его напора девочкам.

Во мне что-то неуловимо и окончательно сломалось. Впервые я настолько остро ощутила, что за моей спиной больше нет тени Абеля Кальви, уберегающей от неприятностей.

Отныне я бедная, брошенная дочка бедной, брошенной графини.

Я почти физически ощутила наставшую в кафе тишину. Замерла девица у артефакторной консоли, пожилая пара за центральным столиком, компания таких же верзил, как этот хамоватый шоколадник.

— Артефактик просите, — прошипел кто-то.

Совсем уж идиотом верзила не был. Почуял что-то. Ноздри дернулись, как у породистой лошади. Глаза словно вспыхнули незнакомым огнем.

Я нехотя подняла руку в перчатке, раскрыв ладонь.

— Ну давайте артефактик, — сказала лениво.

Мужика почти мгновенно отпустило. Напряжение в плечах спало, а взгляд расслабился. В кружке верзил, ждавших своего незадачливого друга с шоколадной добычей, кто-то хмыкнул.

— Какой желаете? — повеселело хамло. — На привлекательность?

— На защиту, — в полной тишине склонилась, подписывая чек. — От грубиянов в кафе. А на привлекательность оставьте себе, вам без него не прожить.

Дотронулась до чайничка и кивнула девушке на алый стол в углу кафе. Безразлично обошла окаменевшего дона по косой дуге и села около матери, спиной к мизансцене.

В полном молчании мы разрезали пирог, поделив на пять долей. Три из них нужно будет отдать горничным и конюху. Вряд ли во дворце их кинутся потчевать наперебой.

— Это не закончится, — тускло сказала мать. — Нам нужна защита, нам нужен мужчина, который возьмет ответственность за Венци. Послушай, Биче… Ты не подумай, что я настаиваю, но… ты не думала вернуться к Абелю? Он обижен на тебя, однако, все ещё не объявил о разрыве помолвки. Если ты извинишься и чисто по-женски будешь с ним нежна, он примет тебя назад.

Хорошо, что я не успела откусить пирог. Подавилась бы.

Абель на меня обижен. Но если я нежно и по-женски его отлюблю, он меня, видимо, простит.

К тому моменту, как мы закончили и вышли на улицу, на сердце лежала свинцовая тяжесть.

Наш путь лежал во дворец, и у меня было по-настоящему плохое предчувствие.