Глава 25. Дима

Я прижал Еву, казалось, ещё сильнее, практически вмял в своё тело. Комаров выдаёт её замуж без согласия? Сжал челюсти так, что заныли зубы, и медленно выдохнул.

— Хочешь сказать, что ты не желаешь этого брака? — голос подрагивал от гнева, потому как я не мог себе представить Комарова в роли тирана. Он столько сделал для меня, да и для многих. Зачем он заставляет собственную дочь идти под венец, словно мир шагнул на сто лет назад? Злость кипела и выливалась колючими словами: — Какого хера ты согласилась?!

Она посмотрела на меня красными от слёз глазами и попыталась ответить, но раздался только хрип. Я заволновался:

— Что такое? Ева, скажи, что случилось? — колючка закрыла глаза и показала рукой на шею, покачала головой. Я рыкнул: — Голоса нет? Простыла? Тебе нельзя болеть. Ты же беременна…

Она открыла глаза и посмотрела с такой яростью, что укоризненные слова у меня застряли в горле. Да что же я делаю? Только что беспокоился за неё, а сейчас сам добавляю. Медленно выдохнул и, осторожно вытерев дорожки слёз с её щёк, тихо проговорил:

— Поверить не могу, что моя бойкая колючая, дерзкая бабочка, которая противостояла трём уродам, сдалась и согласилась на договорной брак. Ты продолжаешь удивлять меня…

Я осёкся и посмотрел на её губы. Держать в объятиях Еву, слышать её дыхание, ощущать учащённое сердцебиение и знать, что там, под одеялом, она абсолютно обнажена, было мучительно приятно. А ещё в этом юном прекрасном теле развивается маленький комочек меня, и от одной мысли об этом замирало сердце, а по спине ползли мурашки.

Катя отказалась рожать второй раз, заявила, что беременность испортила её фигуру, и она не желает дурнеть ещё больше. Я обожал Максимку всем сердцем… да и эту сучку тоже. Сдался, отступил… Как вот Ева перед отцом.

— Мы часто делаем глупости ради любимых, — проговорил с улыбкой. — Но счастья жертва не принесёт никому. Тебе не стоит этого делать, Ева… Нет, — я посмотрел в огромные синие глаза и решительно проговорил: — Я не позволю тебе это сделать. Даже не думай о свадьбе с Дрэйком.

И, сдаваясь, обрушился на её губы. Боже, как сладко! Как мучительно притягательно посасывать её нежную губу, вторгаться в ротик, исследовать её нёбо, сплетая языки в дикой пляске страсти. Сунул руку под одеяло и, обхватив грудь, слегка выкрутил сосок. Ого! А грудь-то подросла… Я не замечал этого, потому что старался не смотреть на колючку, не видеть в ней женщину. Слепец!

Выпутавшись из одеяла, Ева потянула меня за волосы до сильной боли. Она отвечала на мои движения языком так отчаянно, будто это последний поцелуй в ее жизни. Заколотила меня по груди, показывая, что ей тяжело от моего веса. Я немного отстранился, с неохотой отрываясь от сладкого рта. Ева толкнула меня от себя, ударив кулачком в плечо, отчего я рухнул на спину, но тут же был прижат сильными ножками к постели, а член, сквозь мокрую ткань брюк уперся в горячую промежность.

Колючка приоткрыла губы, и я прочитал по губам:

— Хочу тебя, защитник… — она приподнялась, сдвинулась ниже, расстегнула ширинку, вытащила ствол на волю, направила в себя и замерла.

Всего на миг, который растянулся в бесконечность.

Мне казалось, что в глазах, наполненных синевой, плясали чертята. Они обещали мне наказание за то, что не поверил, унизил, не признавал очевидного. По венам скакали разряды тока от ее близости, от желания толкнуться и погрузиться в сладкий жар, и, когда Ева опустилась на меня, впуская в тугую, горячую негу, я зарычал и смял ее упругую попку ладонями.

У меня перед глазами потемнело на миг. Как же хо-ро-шо! Сжимая бёдра колючки, я вонзался в неё снова и снова, с небольшим трудом, с натягом проникая глубже. Нанизывал Еву, не понимая, кто кого имеет, да и какая разница? Я так долго мечтал повторить подвиг той страстной ночи, так часто представлял, как делаю это, что сейчас лишь рухнул в наслаждение.

Ева хрипела, сжимала мои соски сквозь ткань рубашки, скакала на мне так, словно это был последний секс в жизни, будто хотела вытряхнуть из меня, да и из себя максимум удовольствия. Я лишь коснулся её влажного бугорка между складочек, а она содрогнулась и сжала мышцами влагалища мой член так, что я едва тоже не кончил. Чтобы продолжить удовольствие, я вжался в неё и замер, ощущая, как затухают спазмы пика, а затем перевернулся и, нависая над Евой, прошептал ей в губы:

— У нас будет малыш, — она всхлипнула и выгнулась подо мной, а я медленно вошёл в неё, продолжая ласкать её губы своими: — Такой же колючий и непослушный, как моя бабочка. — Резкий толчок, и Ева застонала, но я замер, оттягивая и её и мой пик. Одна мысль, что кончу в её лоно, сводила с ума, хотелось растянуть это безумие, довести и себя, и её до последней грани наслаждения, до трясучки, до сумасшедшей жажды. — Представляю тебя с животиком, — счастливо смеялся я ей в губы, трогая кончиком языка, и по щекам Ева потекли дорожки слёз. — Такая неуклюжая и милая, как арбузик на ножках…

Кажется я перестарался, сам себя довёл до безумия, одними мечтами сорвало крышу, все намерения доставить нам обоим как можно больше кайфа, полетели к чертям. Рыча, я вбивался в женское податливое тело всё быстрее, всё жёстче, пока мир не взорвался на тысячи осколковы, миллион сладких капель удовольствия, рассыпался песком наслаждения. А я всё ещё врезался в лоно, горячо изливаясь в свою женщину.

Да, я решил, что не отпущу Еву. Не отдам никому. Да что там! Давно это решил, ещё в тот миг, когда она удирала, а я бросился за ней… и сейчас, как тогда, прорычал:

— Моя! — едва дыша, упал рядом с подрагивающей колючкой и прошептал: — Никакой свадьбы, поняла? Ты моя. И ребёнок мой. Я поговорю с Комаром… То есть с твоим отцом, когда…

И прикусил язык. Блядство. Едва не проговорился. Виновато покосился на Еву. Не хочу лгать ей, но и сказать правду не могу. Ей нельзя волноваться.

Посмотрел в огромные, ещё затуманенные страстью, синие глаза, и тут меня будто ледяной водой окатило при мысли, что она же… Джонси! Звезда, которой на хрен не нужен ни муж, ни ребёнок. Сама мне об этом сказала, а я не понял, не придал значения её словам. Она же петь хотела, а тут я с испорченными презервативами.

Так хотелось верить, что она желает того же, что и я, что рада малышу… и мне. Но не мог. Я видел Еву на сцене, понимал, что там дерзкая бабочка по-настоящему счастлива. Да, мне не нравится такая музыка, но для Джонси — это жизнь. Моя бабочка заряжается когда поёт, раскрывает крылья и устремляется в небеса. Туда, где я её никогда не догоню.

— Мне нужно знать, — вырисовывая кончиком пальцев круги на её щеке, спросил я. Голос мой зазвучал металлом, меня выворачивало даже от одного предположения, но это её тело, и её жизнь. Я не имел права присваивать всё это без согласия. Процедил то, чего никогда бы предпочёл не произносить: — Что ты решишь. С ребёнком.