ГЛАВА 19 · Giocoso

Giocoso — весело, игриво, шутливо (муз.)

Когда на следующий день лиэр Совершенство соизволил пожаловать в замок Рейолей, Ева встречала его у ворот.

Встрече предшествовал длинный день. Который начался с традиционной тренировки, завершившейся немного нетрадиционным образом.

— Неплохо, — сухо подвёл черту Герберт, прогнав её по старым и новым заклинаниям. К усыпляющему они прибавили дезориентирующее и порождавшее галлюцинации, с которыми Ева справлялась уже вполне прилично, а щиты у неё и вовсе вычерчивались почти на автомате. — Что ж, до завтра.

Она недоумённо опустила руку, позволив волшебному смычку исчезнуть:

— До завтра?..

— С Мираклом я поговорю один. Если он захочет тебя видеть, я тебя позову, но не думаю, что придётся. Наши планы будут зависеть от его решения, и о них вполне можно поговорить с утра. Твоя любимая игрушка починена. — Он помолчал — и, отвернувшись, негромко закончил: — Полагаю, других причин коротать вечера в моём обществе у тебя нет.

А ведь правда, провожая глазами его спину, внезапно царапнувшую взгляд своей сутулостью, вдруг поняла Ева. Дерозе цел. Значит, ежевечерние встречи в гостиной окончены.

И встречаться теперь где-то, помимо этого зала, им вроде бы незачем.

Мысль была неожиданной. Ещё более неожиданным было душевное состояние, в которое Ева от неё пришла: смятение и растерянность, даже не позволившая ей злиться на то, что Герберт снова отстраняет её от участия в их общем деле. И Ева думала эту мысль, даже вернувшись в комнату и достав Дерозе — перерыв между тренировкой с Гербертом и уроком у Эльена она решила скоротать за занятиями музыкой. К чему и приступила, пусть даже на краю кровати с виолончелью сидеть было не слишком удобно.

Пытаясь отвлечься от смутного ощущения, что всё это как-то неправильно.

Встреча на тренировке, урок — и всё. А дальше — разбежались по разным углам и занялись своими делами. Как… соседи по коммуналке.

И венценосный сноб снова будет сидеть один, и этим вечером компанию ему составят лишь тараканы в его голове…

— Постарайся выразить свою благодарность не слишком цветасто, — пропел Мэт, проявляясь на кровати подле неё, пока Ева выводила смычком гаммы: недели без инструмента давали о себе знать, и форму требовалось восстанавливать грамотно и обстоятельно. — Предпочитаю одам лаконичность. Концентрат обычно лучше выражает суть.

— К сиропу это не относится. Люблю разбавленный, — не глядя на демона, поморщилась девушка. — Благодарность? Тебе?

— Без меня ты вряд ли получила бы своего любимца в первозданном виде. Твой принц, конечно, парень смышлёный, но с ремонтом виолончелей раньше не сталкивался.

— Он не мой, — машинально откликнулась Ева. Вспомнила кое-что, что подметила ещё вчера. — Так ты правда помог Герберту починить Дерозе. С какой стати?

— По доброте душевной, с чего же ещё?

— Начнём с того, что я сильно сомневаюсь, есть ли у тебя душа. Продолжим тем, что даже если она есть, доброта — последнее, что я стала бы там искать. — Ева старательно переиграла сорванное место: гаммы она легко могла играть одновременно с разговором, но не обращать внимания на расплату в виде периодических фальшивых нот — нет. — У тебя свой шкурный интерес. Признавайся.

— Я же говорил, что нашего малыша требуется подтолкнуть в нужном направлении. Подумал, вдруг это подтолкнёт, — ничуть не смутившись, изрёк демон беззаботно. — Милым личиком его не подкупить, но характером, душой, страстью… той же одержимостью своим делом, которую питает он сам…

Услышанное стоило Еве ещё одной гаммы, резавшей слух возмутительно фальшивыми диезами.

— И с чего ты ведёшь себя как сваха?

— Может, питаю слабость к романтическим мелодрамам.

Ну да. Так она и поверила.

— А, может, хотел бы, чтобы Герберт в меня влюбился, а ты потом сможешь веселиться, наблюдая за его мучениями, пока я буду изображать невесту его брата?

— Как ты можешь мнить меня таким жестоким?!

Краем глаза Ева заметила, как искренне Мэт всплеснул руками — и эта абсолютная, чистейшая, как бриллиант, искренность помогла ей окончательно утвердиться в своей догадке.

— Ну уж нет. Можешь не надеяться. Ни в кого я влюбляться не собираюсь. И Герберт тоже, — под аккомпанемент стремительных арпеджио уверенно добавила она.

Мэт рассмеялся. Тихим, безумным и довольно-таки гаденьким смешком, звеневшим в воздухе, даже когда его обладатель уже пропал, удовлетворённый произведённым эффектом.

— Говори за себя, златовласка, — прокатился в её голове шёпот из пустоты. — И даже тут попадёшь впросак.

Сердито фыркнув, Ева перешла с арпеджио на этюды. Впрочем, те этюды, что она использовала для разыгрывания, были заучены ею до автоматизма, и думать о своём совершенно не мешали.

Возможно, к худшему.

Вот и ещё довод в пользу того, что ежевечерние встречи стоит прекратить. Меньше всего на свете ей хотелось оправдывать ожидания демоноидной кляксы. И тешить её бесплатными представлениями. Разве не этого ты хотела, Ева? Никаких больше посягательств на твою личную территорию. Никакой возможности влипнуть в ту привязанность — пусть даже дружескую, — которой ты так боишься.

Вы оба боитесь.

…ты сама уже думала, что вы похожи, зашептало что-то внутри неё: мерзеньким голоском, до того напоминавшим Мэтовский, что Ева сочла бы это иллюзией, если б не знала, что голос этот точно принадлежит ей самой. И ты, если подумать, в этом плане ничем не лучше него. Просто он боится привязываться к кому-либо, а ты — только к нему.

— Даже если мы подружимся, нам всё равно скоро придётся распрощаться, — скользя смычком по струнам, наполняя комнату жемчужными ниточками бархатистых стремительных пассажей, вяло напомнила Ева. Зачем-то — вслух. Впрочем, она разговаривала сама с собой куда чаще, чем, наверное, это делают нормальные люди: в магазине её бормотания на мотив «Кола или не кола? Вот в чём вопрос» не раз заставляли окружающих как-то подозрительно на неё коситься. — И не потому, что я стану чьей-то там невестой. Лиэр Совершенство в качестве реального жениха меня совершенно не прельщает, а дружбе это в любом случае не мешает. Я хочу домой. И вернусь, как только мне представится возможность.

…что ж, твоя правда. Да и Герберта можно понять. Зачем вообще завязывать отношения, пусть даже только дружеские, если рано или поздно их пресечёт предательство или смерть? Он-то со смертью на «ты», ему ли не знать, что все однажды умрут. И по факту вы оба боитесь одного и того же: боли.

— Но я-то не боюсь подпускать людей к себе, — возразила она. — И дружить. И любить. Не морожусь ото всех окружающих.

…одно и то же, Ева, одно и то же. Только ты измеряешь в рамках месяцев, а он — целой жизни. Ты не желаешь подпускать близко к сердцу одного человека, с которым расстанешься — через месяц или два. Он не желает подпускать близко всех людей, с которыми расстанется — через тридцать или пятьдесят лет.

— Что за бред, — снова фыркнула Ева. — Валар моргулис, всё тлен? По его логике людям вообще не стоит ни влюбляться, ни дружить.

…а по твоей?

Она вспомнила сутулую спину уходящего Герберта — в сутулости которой читалась тихая, бесконечно одинокая обречённость, — и струна взвизгнула под пальцами, сорвав очередной пассаж в невразумительное захлёбывающееся нечто.

Вынудив Еву опустить смычок.

…«полагаю, других причин коротать вечера в моём обществе у тебя нет»…

Да. Если сейчас она бросит венценосного сноба наедине со своими тараканами, если лишит его возможности обрести друга, в котором он нуждается — то будет ничем не лучше него. Бросит не потому, что он ей неприятен, ибо неприятным (будь с собой честна, Ева) она его давно уже не считала: вредным, нелюдимым, травмированным — но не неприятным. Бросит из страха или нежелания оправдывать чьи-то ожидания, до которых ей не должно быть никакого дела.

Это действительно неправильно. А Ева не любила, когда что-то было неправильно. Особенно — когда люди поступали неправильно.

Особенно когда неправильно поступала она сама.

Какое-то время она сидела, думая над тем, что поможет ей поступить правильно. Затем, осенённая одной мыслью, улыбнулась.

Следующий час она занималась со спокойной душой. И к моменту, когда пришёл Эльен, уже сидела за планшетом, готовясь к операции под кодовым названием «Спасти рядового Герберта» (ну или «растопить некроманта Герберта» — хотя бы потому, что наследник престола вряд ли служил бы рядовым).

Вернее, готовясь к подготовительной фазе.

— Эльен, — завидев призрака, Ева сходу молитвенно сложила ладошки, — не сочтите, что я отлыниваю от занятий, но у меня тут возникла одна идея, на воплощение которой мне понадобится время. И ваша помощь.

Тот непонимающе замер. Впрочем, ненадолго.

— Уверен, лиоретта, — секунду спустя отозвался Эльен, чуть улыбнувшись, — лишь неоспоримо важные дела могли бы заставить столь трудолюбивое и прилежное создание, как вы, попросить меня… отменить наш урок? Как я понимаю.

— Да. Именно. — Она заговорщицки приложила палец к губам. — И не говорите Герберту. Это сюрприз. Для него.

— Для него?

Ева вкратце изложила план. И, как и полагала, получила в ответ радость, заискрившуюся в светлых призрачных глазах, и заверения, что ей предоставят всё необходимое в нужное время. Включая, естественно, и само время. В конце концов, у Эльена в операции «растопить некроманта Герберта» был свой личный интерес, а в своё время милый призрак сам подводил Еву к мысли об эмоциональном кочегаре.

А ведь именно им она сейчас и работает. Кочегаром. Тем, кем когда-то решительно отказалась быть.

Чёрт.

Ева старалась не думать об этом, пока проводила подготовку к операции. И когда, завершив её, спустилась в сад, чтобы переброситься словечком с лиэром Совершенство, если тот всё же решит заявиться — раз уж Герберт не желал её присутствия на встрече. Ибо, что бы некромант там себе ни думал, Ева не собиралась вступать даже в фиктивные отношения с человеком, которого совершенно не знает.

Она успела дважды обойти сад и вдоволь погулять туда-сюда у ворот, когда те сами собой распахнулись, пропуская гостя.

— А, лиоретта! — увидев её, Миракл поклонился; в голосе его скользнуло нечто, похожее на приятное удивление. — Решили отобрать у Эльена его работу?

— Решила познакомиться поближе со своим женихом, — присев в реверансе, откликнулась Ева, глядя, как створки ворот медленно смыкаются за его спиной. Подтверждать, что она действительно сговорилась с Эльеном, чтобы тот не выполнил свои прямые обязанности и не вышел встречать дорогого гостя, она не стала. — Раз вы здесь, полагаю, вопрос нашей помолвки уже решён.

Приблизившись, Миракл галантно подал ей руку:

— Лишь если вы того хотите.

— Неужели? — максимально саркастично пропела Ева, позволив подхватить себя под локоток.

— Я понимаю, что вы зависите от Уэрта. Даже если он не отдаёт вам приказов, не в ваших интересах… портить с ним отношения. Но поверьте, я не хочу использовать вас вопреки вашему желанию. Не хочу и не буду.

Она лишь хмыкнула, вышагивая рядом с ним по дороге к замку, освещая их общий путь смычком.

— Что означает ваше имя, лиэр?

Если Миракл и удивился вопросу, который ей давно хотелось задать, то ничем этого не выдал.

— Кажется, «удивительный».

— Тоже претенциозно, — оценила Ева. — Но всё же не так, как наш перевод.

— В вашем мире есть подобное имя?

— Слово. Оно переводится как «чудо». Вам подходит, кстати.

— Судя по вашему тону, это не комплимент.

— Вам решать.

Тот рассмеялся — явно скорее забавляющийся, чем задетый.

— Любопытный у вас Дар, лиоретта, — произнёс Миракл, глядя на сияющий смычок. — А где же обещанный Лоурэн огненный меч?

— Лежит в моей спальне. Гном из Потусторонья сделал его для меня.

— Так ваши прелестные цепкие ручки даже до гномов дотянулись? Однако, — в голосе лиэра Совершенство скользнуло даже одобрение. — Не совсем то, чего я ожидал. С другой стороны, неожиданности — это прекрасно.

— Тогда, полагаю, предложение Уэрта должно было привести вас в восторг.

Её спутник чуть шевельнул кистью, поудобнее перехватывая её руку.

— Скажите, — неожиданно — и неожиданно серьёзно — произнёс Миракл, пока они медленно поднимались по широкой дороге к замку, — Уэрт всё ещё хочет призвать Жнеца?

Надо же. Значит, о гениальном плане Герберта осведомлены не только они с королевой.

— А, так вы об этом знаете.

— Знаю. И очень этому не рад.

— Боитесь, что в таком случае возникнут проблемы с конкурентом?

— Боюсь, что в таком случае у меня больше не будет брата, — в словах скользнула внезапная печаль. — А Уэрт остаётся мне братом, несмотря ни на что.

Ева покосилась на его лицо, на котором плясали тенями лазурные отсветы волшебной воды. Очень задумчивое. Очень сумрачное.

Очень подобающее случаю — как, впрочем, и ответ.

— Какая забота. Только вот почему у меня ощущение, что вы всегда играете роль?

— Я игрок по натуре. Но не сейчас. — Внезапно остановившись, Миракл встал перед ней, преграждая путь. — Раз уж нам предстоит… стать довольно близкими людьми, лиоретта, давайте договоримся. Я откровенен с вами — в пределах того, что вам нужно знать. Вы откровенны со мной.

Без смущения встретив его прямой взгляд, держа смычок между ними на манер свечи, Ева с сомнением осведомилась:

— С чего это?

— Лучший способ заставить человека избавиться от маски — это снять свою. Учитывая, какое дело мы собираемся провернуть совместными усилиями, маски неуместны.

— Но это дело само по себе сплошная маска. Которую мы будем носить для всех окружающих, кроме нескольких избранных персон. Не думаете же вы, что я в самом деле собираюсь за вас замуж?

— Равно как я не собираюсь связывать жизнь с незнакомкой, которую пока имел счастье видеть всего дважды. Не могу сказать, что не верю в любовь с первого взгляда, но меня она пока обходила стороной, и при всех ваших неоспоримых достоинствах исключением вы не являетесь. Однако мы будет действовать заодно, а вопрос доверия к тем, кто по тем или иным обстоятельствам находится со мной рядом, для меня стоит довольно остро. — Придерживая её за локоть, Миракл мягко и неотрывно вглядывался в её лицо. — Я должен вам доверять.

— А могу ли я доверять вам? — справедливо возразила Ева, оценив, как тонко он избегает темы её немножко неживого состояния. — К тому же, кажется, вы вообще не особо склонны к доверию. Даже к тем, кто никогда бы вас не предал.

Игра теней не скрыла, как на этих словах помрачнело его лицо.

— Уэрт предал меня. Я знаю это. — Резким, каким-то танцевальным в своём изяществе поворотом вернувшись на место подле неё, Миракл вновь повёл девушку к замку. — Если он солгал вам, что не делал этого — значит, он ещё больший трус, чем я думал.

Перед следующим вопросом Ева поколебалась. Очень серьёзно поколебалась. Потому что, по-хорошему, вопрос этот ей следовало задавать Герберту, в словах которого она может быть хоть немножко уверена.

С другой стороны, всегда полезно выслушать версии обеих сторон. И если уж они заговорили о доверии…

— Скажите, лиэр, что между вами произошло? Между вами и Гербертом? Раз мы… решили быть откровенными.

Какое-то время ответное молчание нарушал лишь звук их шагов, приглушённых тлеющей листвой.

— Из-за него погиб мой отец, — наконец откликнулся Миракл.

Ева, в глубине души уже нафантазировавшая себе трагическую (и, если подумать, удручающе банальную) историю с неподеленной девушкой, крепче сжала дрогнувший в пальцах смычок.

— Мне жаль, — искренне произнесла она миг спустя. — А подробнее?

— Мой отец был старшим братом Айрес. — Миракл завёл рассказ так спокойно, будто решил поведать некий интересный исторический случай. Не знай Ева семейное древо Тибелей, уточнение было бы в тему, но прерывать повествование нетерпеливым «я знаю» она не решилась. — Покойный король, наш с Уэртом дед, выбрал наследницей престола её. Мой отец стал Советником по экономике.

— Его это уязвило, полагаю.

— Не стану отрицать. С другой стороны, в начале правления Айрес все сходились на том, что она и правда достойна трона больше других. Поэтому мой отец не стал плести заговоры. Решил лучше воспитать сына так, чтобы из того в своё время вышел достойный король. — В паузе ударами метронома прошуршали три мерных шага: Ева невольно подстроилась под его походку, так, что шаги их звучали в унисон. — Когда нам с Уэртом было по шестнадцать лет, отец вскрыл одно очень неприятное дело. Преступление, в котором были замешаны многие из самых верхов… воровство колоссальных масштабов, тянувшее за собой серию убийств. Которое замалчивалось самой королевой. Но отец не мог молчать. Он хотел предать дело огласке, хотел, чтобы полетели головы тех, кто не должен был стоять у власти.

— А они бы полетели? — восхищаясь честностью покойного Советника (и поражаясь его наивности — по крайней мере по меркам привычных ей реалий), поинтересовалась Ева.

— Тогда Айрес ещё не относилась к возмущениям в народе так, как сейчас. Тогда она скорее предпочла бы замять скандал, покарав хотя бы часть виновных, чем упекать в тюрьмы возмущённую толпу. Хотя тайные аресты недовольных ею начались как раз в те годы… потому я и испугался. — Миракл отстранённо смотрел на замок, медленно наползавший на них чёрными стенами, размеченными клеточками светлых окон. — Отец собрал все необходимые доказательства. Документы, которые держал в тайнике, очень надёжно спрятанном. Но я случайно его нашёл. Я, шестнадцатилетний дурак, осознавший, против кого мой отец собирается выступить, и испугавшийся за него. Веривший, что есть на свете один человек, которому я могу доверять, как самому себе. — Ева ощутила, как напряглась рука, лежавшая под её рукой. — Я рассказал Уэрту о тайнике. О том, что в нём обнаружил. Просто не знал, что мне делать. Хотел посоветоваться — поговорить мне с отцом или молчать, уговорить отказаться от своей затеи или помочь ему… А на следующий день отец не вернулся домой с монетного двора. Больше я его не видел. По официальной версии его похитили враги короны, но когда я заглянул в тайник, тот оказался пуст. Документы пропали вместе с отцом. — Он выдал это просто, буднично, как и всё до того. — Вместе с проблемами для Айрес.

Будничность придала рассказу особенно гнетущее впечатление. Куда большее, чем если бы он цедил слова сквозь зубы. Или мужественно сдерживал прорывавшиеся в голосе слёзы. Впрочем, Миракл Тибель не походил на человека, который позволяет кому-то видеть свои слёзы: такие, как он, идут по жизни смеясь.

Даже когда под ногами битые стёкла.

— И вы уверены, что именно Уэрт выдал ваш секрет? — наконец вымолвила Ева. — Ваш отец мог сам рассказать кому-то. К нему могли приставить шпиона.

— Я прочёл это в его глазах при следующей встрече. Вину. Что бы он теперь ни говорил. И когда я спросил, он ли это, он не ответил, — Миракл говорил мягко, без гнева, явно погасшего давным-давно. — Этого в качестве ответа мне вполне хватило.

Переступая порог замка, проходя в гостеприимно приоткрывшиеся двери, Ева помедлила с продолжением разговора. Думая и вспоминая.

Нет. Не похож Герберт на предателя. Не похож. И про то, что вины за ним нет, он говорил слишком уверенно для виновного человека.

Но прежде, чем помимо эмоционального кочегара поработать ещё и адвокатом, ей как минимум нужно выслушать версию обвиняемого.

— Вы поэтому хотите свергнуть Айрес? — решив пока не развивать тему, произнесла она, выпуская из пальцев ненужный больше смычок. — Из-за отца?

— Не только. Не в первую очередь, — после секундных раздумий поправился Миракл, пока они пересекали освещённый замковый холл. — Я не отрицаю, что когда-то она была прекрасным правителем. Без неё Керфи сейчас не был бы страной, с которой считаются. Но теперь Айрес делает то, что нельзя оправдать самыми великими устремлениями. И я даже не о войне, которой она так жаждет. — На сей раз улыбка юноши вышла пугающе кривой. — Если бы вы побывали в подвалах столичной тюрьмы, вы бы сами всё поняли. Впрочем, лучше вам там не бывать.

— А вы туда наведывались?

— Нет, к счастью. Но туда наведывались те, с кем я знаком. И там, полагаю, закончил свои дни мой отец, — это Миракл тоже произнёс пугающе спокойно. — В подвалах Кмитсверской Королевской тюрьмы работает Охрана Народного Покоя. Так их называют официально.

— А неофициально?

— Просто Охрана. С большой буквы. Или, как их прозвали в народе, Упокоители. Они забирают всех, кто тайно исчезает среди ночи. Или дня. Тех, кто затевает заговоры против короны. Или просто высказывает крамольные мысли. Необязательно публично. — Миракл неторопливо поднимался по ступенькам, подлаживаясь под темп её шагов. — Надеюсь, мы с вами избежим визита в их вотчину… особенно вы.

— В моём нынешнем состоянии мне трудно причинить боль, — вспомнив встречу с «коршунами», пожала плечами Ева. — Тех, кто захочет меня пытать, ждёт неприятный сюрприз.

— В подвалах Кмитсверской тюрьмы распоряжается не только Охрана. Там часто бывают и учёные… маги, целители, некроманты. Очень заинтересованные в продвижении магической науки. Очень преданные нашей доброй королеве. Очень благодарные ей за то, что им предоставляют такой прекрасный материал для опытов… включая те, что предусматривают, к примеру, вскрытие заживо. Полагаю, ваша персона их заинтересовала бы куда больше моей.

Пусть Ева никогда не видела лабораторию для магических опытов на людях, но в подкинутой воображением картинке она не сильно отличалась от анатомического театра. Особенно количеством разложенных на столах очень острых и очень жутких инструментов.

И крови.

— Это… недопустимо, — сформулировала Ева: не содрогнувшись лишь потому, что сейчас от представленного её не могло пронять холодом.

— Зато за правление Айрес отрасли целительной и боевой магии продвинулись вперёд дальше, чем за минувший до неё век. Как и некромантии. Жаль только, дети, которым в школах уже преподают открытия, сделанные в тех подвалах, не подозревают о цене, которая за ними стоит. — Твёрдая рука уверенно поддержала её, когда Ева чуть запнулась о следующую ступеньку. — Я понимаю, что двигает Айрес. Она искренне желает блага своему королевству. Своему народу — той его части, что предана ей. Но у всего должен быть предел, и величие страны не должно строиться на костях её граждан. Чужих, впрочем, тоже. Айрес в какой-то миг об этом забыла… или, может, никогда не забывала — просто сдерживалась до момента.

Когда пауза затянулась, на очередном повороте лестничного пролёта Миракл заглянул в её лицо; Ева не знала, что он там увидел, но это явно поведало о мрачности её мыслей яснее всяких слов.

— Прошу прощения, — мягко произнёс он. — Я ушёл от темы слишком далеко, а прогулка в этих далях способна испортить настроение кому угодно. — Отвернувшись, он помолчал пару секунд, явно отматывая нить разговора к относительно светлому моменту. — Возвращаясь к Уэрту… я всё же надеюсь, что ему хватит ума умерить гордыню. Отказаться от своей безумной затеи.

— А вы бы на его месте отказались? — тихо заметила Ева.

К её удивлению, Миракл кивнул.

— Я не лучший пример для подражания. Но хотя бы в борьбе с гордыней могу таковым послужить.

— Так вы гордец?

— Был таковым… на арене. Одно время. Затем повзрослел и понял, в чём главное удовольствие игры. В самой игре. Уэрт в кабинете, верно? — Миракл сам уверенно свернул на нужный этаж, увлекая Еву за собой. — Как только я перестал думать о кубках и начал просто наслаждаться тем, что делаю, кубки сами посыпались мне в руки. Всегда нужно помнить об этом… зачем ты делаешь то, что делаешь. Не ради славы, не ради наград — ради удовольствия. И только люди, которые любят то, что делают, могут добиться чего-то настоящего. Быть по-настоящему счастливыми.

Ева кивнула, немножко даже удивлённая резонансом их мыслей.

— И игра в короля, стало быть, вам тоже нравится, — наконец поняв о Миракле Тибеле кое-что очень важное, подытожила она.

— Меньше, чем арена. Цена ошибки слишком высока. И проигрыш будет равен чьей-то смерти, причём моя меня волнует далеко не в первую очередь. Но да, мне это нравится.

— Не слишком ли легкомысленный подход к правлению?

— Хороший правитель обязан быть игроком, лиоретта. Всё правление — те же шахматы. — На миг Ева удивилась, что в Керфи есть шахматы, но затем сообразила, что магический переводчик наверняка просто обозначил таким образом похожую местную игру. — Сплошные комбинации, ходы, чтение противника. Просчитать последствия каждого решения, каждого поступка и противодействий, которые он встретит. Только противником при благополучных обстоятельствах являются не те, кого нужно убить или низвергнуть, а те, с кем нужно договориться. А ещё бедность, болезни, необразованность, произвол и прочие неприятные явления.

— А приз за победу — власть?

— Власть — всегда бремя. Те, кто считает её призом, лишь недалёкие алчные глупцы. И трон — не трофей, потому что настоящая игра начинается в момент, когда ты на него садишься. — Отпуская её руку подле дверей кабинета Герберта, Миракл вновь чуть улыбнулся. — Нет, призом будут люди, которые всплакнут о своём короле, когда я умру. А ещё свобода и довольство людей под моей властью. Тем, в какой стране они живут. Тем, как они живут.

Ева вновь кивнула. На сей раз задумчиво.

Человек, для которого власть — не желанный приз, а бремя. Который привык достигать того, чего хочет — но не любыми доступными средствами; который играет без легкомыслия, который осознаёт всю ответственность своей задачи и желает выполнить её наилучшим образом…

Что ж, главное, чтобы слова его в итоге не разошлись с делом.

— И каков вердикт? — следя за её лицом, спросил Миракл весело.

Ева вопросительно вскинула брови.

— Вы хотели познакомиться со мной поближе. Узнать получше. — В углах губ лиэра Совершенство вновь проявилась улыбка. — Теперь вы знаете капельку больше.

— Но ещё слишком мало, чтобы можно было всерьёз судить.

— Разве не этим вы сейчас занимаетесь? — заметил он с пугающей проницательностью. — Мне порой приходилось выносить суждение о человеке по куда более кратким разговорам. И куда менее информативным. Рискните.

Некоторое время Ева молчала, созерцая его гладкое и очень симпатичное лицо: они оба спокойно выдерживали чужой взгляд.

— Я думаю, из вас может выйти хороший король, лиэр, — наконец негромко и честно ответила она.

В ответ Миракл, прижав руку к сердцу, слегка поклонился: словно артист, благодарящий за аплодисменты.

— Приятно слышать.

Он снова улыбался. Но эта улыбка, в отличие от тех, что она видела на его губах в прошлый раз, казалась вполне искренней.

Ева следила, как брат Герберта берётся за дверную ручку.

Колеблясь.

— И какое же суждение после двух разговоров вы вынесли обо мне? — всё-таки уточнила она.

Когда Миракл оглянулся, в ореховых глазах плескалась лукавинка; и Ева поняла, что он ждал вопроса.

— Я думаю, из вас может выйти хорошая королева, лиоретта.

Шире улыбнувшись тому, что проявилось в её лице, Миракл попрощался учтивым наклоном головы.

— А вот теперь ты опоздал, — ещё услышала Ева голос Герберта, прежде чем дверь в кабинет закрылась, оставляя братьев наедине.