ГЛАВА 6 · Con moto

Сon moto — с движением (муз.)

Проснулась девушка от того, что ей (чёрт возьми) это приказали. И, проснувшись, обнаружила, что над ней (чёрт возьми) нависло самое ненавистное в мире лицо.

— Встань и начерти рунную формулу Элльо, — велел Герберт вместо приветствия.

Ева поморгала. Оглядевшись, поняла, что лежит на полу подле бассейна, закутанная в необъятное льняное полотенце, сквозь маленькое окошко в ванну пробиваются солнечные лучи, а некромант сидит на коленях подле неё — с засученными, но всё равно намокшими рукавами. За его спиной маячило кресло — то самое, которое Ева уже привыкла видеть в библиотеке. Видимо, оттуда его и призвали, дабы с комфортом скоротать ночь, и посреди ванной оно смотрелось как минимум забавно.

Следом Ева вспомнила, что предшествовало её пробуждению. И от того, чтобы вмазать некроманту по носу сжатым кулачком — или пощёчиной по высокой скуле, соблазнительно маячившей рядом, — её удержало лишь следующее воспоминание: что скоро он уйдёт, и нарываться на заключение под замком в своей комнате никак нельзя.

Поэтому она призвала на помощь третье воспоминание. А именно — что чарами Элльо именовалось усыпляющее заклинание, которое она вчера успешно практиковала.

Одной рукой прижимая к груди полотенце, Ева встала. Где-то на краешке сознания родилась мысль, что стоит поблагодарить некроманта за полотенце, позволившее ей хотя бы сейчас не сгорать от стыда — но, наткнувшись на память о вчерашних событиях, любезно пояснивших, из-за кого это полотенце вообще ей понадобилось, идея трусливо спряталась.

Когда девушка кое-как выплела цепочку символов, некромант удовлетворённо кивнул.

— Значит, ты и правда в порядке. Отлично. — Герберт поднялся с колен; Ева обнаружила, что штаны он тоже засучил, обнажив смешные худые ноги с узкими щиколотками и босыми ступнями, напомнившими об утятах. — К слову, я бы успел убить тебя три раза. Надеюсь, к моему возвращению ты поработаешь над скоростью плетения.

— Конечно, господин, — вложив в это слово всё презрение, на какое она была способна, процедила Ева.

Некромант махнул рукой, заставив кресло исчезнуть — и, не попрощавшись, был таков.

Оставшись одна, Ева решительно вытерла мокрые волосы, после чего подошла к раковине и взяла зубную щётку. К её удивлению, в иномирье имелись и щётки (с резными костяными ручками, очень мягкие, но всё-таки), и зубной порошок в расписной керамической баночке, и приличное кусковое мыло, пахнущее лавандой: в Москве к такому наверняка прилагалась бы подпись «ручная работа» и внушительный ценник. С другой стороны, должны же были керфианцы как-то чистить зубы. К тому же если Ева была далеко не первой попаданкой…

В общем, к моменту, когда она привела себя в порядок и, облачившись в сваленную на полу одежду, покинула злополучную ванную, мысли уже упорядочились настолько, что сложили довольно чёткий план действий. Даже несколько его вариантов — на случай, если один из элементов вдруг не сработает.

И известие Эльена, ждавшего её под дверью, вписалось во все эти варианты как нельзя лучше.

— Да благословят боги ваш день, лиоретта, — учтиво пропел призрак, улыбаясь даже лучезарнее обычного. — Часть вашего нового гардероба готова. Я распорядился, чтобы его разместили в вашем шкафу взамен того убожества, что занимало его раньше.

Как нельзя вовремя.

— Доброе утро, Эльен. — Ева постаралась улыбнуться как можно безмятежнее. — Прекрасно. Поспешу его примерить. Герберт уже ушёл?

— Да. Господин и без того едва не опоздал, но…

— Но ты, полагаю, будешь неподалёку.

— Конечно. Господин велел мне приглядывать за вами. Только не воспринимайте меня как надзирателя… я просто ваш помощник на случай, если вам что-то понадобится. Магия господина Уэрта — сторож куда лучше меня. Но покидать замок вам и правда опасно, и поверьте: хозяин печётся о вашем благополучии в той же мере, что и о своих интересах.

Под взглядом его лучистых глаз, исполненных бесконечного дружелюбия — от мыслей, что ей так или иначе придётся его обмануть, Еве сделалось совестливо.

— Лиоретта, прошу вас, — неожиданно проникновенно заговорил дворецкий. — Я понимаю, что господин… что вам с ним нелегко. Но, увы, его судьба и воспитание наложили неизгладимый отпечаток на его личность. Вы пробыли у нас так мало, а я уже вижу в нём… изменения. Даже не помню, когда он в последний раз так охотно завязывал диалог. — Если наши препирательства можно назвать диалогом, скептически подумала Ева. — Потерпите немного. Уверен, очень скоро он разглядит в вас то, чем вы являетесь, не просто «своё создание». И тогда… — Эльен отвернулся, как-то потерянно глядя на одну из стрельчатых арок, дробивших длинный коридор. — Я надеюсь, что ещё увижу его таким, каким он может быть.

От этих слов Еве сделалось ещё более совестливо.

Ещё вчера она бы потратила этот день на то, чтобы спокойно покопаться в библиотеке. Поискать так необходимую ей информацию — о стране, в которую она угодила, ритуале, с помощью которого её подняли, и возможных способах вернуться к жизни. Тихо проверить все свои догадки, всласть поэкспериментировать: потому что сейчас она собиралась действовать наспех, наобум и с дичайшими рисками. Но кто знает, представится ли ей ещё такая возможность для побега, а после вчерашнего Ева не желала пробыть в этом замке ни единой лишней минуты.

Может, у венценосного сноба и правда было тяжёлое детство (как это водится у злодеев), и его ледяное сердце просто нужно было растопить любовью и лаской — но Ева работать эмоциональным кочегаром категорически отказывалась.

— Конечно, Эльен. Я потерплю, — соврала она, прежде чем устремиться прямиком в свою спальню: навстречу приличной одежде и сборам перед дорогой.

В шкафу обнаружились несколько вариантов облачения, включая платье с пышной фатиновой юбкой, но Ева выбрала самый практичный: длинные обтягивающие штаны, замшевые полусапожки, перепоясанная на талии рубашка — такая же, какую носил некромант, но с большим количеством рюш и кокетливыми кружевными вставками на плечах. Всё в тёмных тонах. И хотя Ева потеряла способность мёрзнуть вместе с потребностью дышать, она заприметила ещё бархатную курточку и тёплый шерстяной плащ, мягкими складками спускавшийся до самой земли. Пока не надела, но заприметила.

Потом провела ладонью по карбоновому футляру, грустившему у шкафа.

Дома, когда ей хотелось на кого-нибудь наорать или побить посуду, Ева всегда выбегала на улицу, чтобы побродить час-другой на свежем воздухе и остыть. Даже если дело было в районе полуночи. Домашние к этому уже привыкли — только требовали, чтобы на время брожений она прихватывала с собой мобильник, а район у них был тихий. Подобные состояния накатывали на неё очень редко, но всё же накатывали; и Еве было немножко стыдно от того, что в приступах гнева она ничего не могла с собой поделать, но эмоциональная артистическая натура есть эмоциональная артистическая натура. Однокурсники-пианисты, когда у них что-то не получалось, порой лупили по клавишам кулаком или избивали фортепиано ногами. Ева скорее отпилила бы себе палец, чем ударила Дерозе, и к занятиям подходила совсем по-другому, но в общем и целом подобное состояние было ей знакомо. Вот и сейчас — ей просто отчаянно хотелось выбраться из этого треклятого замка, и остудить клокотавшую в ней ярость мог только побег.

Последние приветы завершающегося подросткового периода, будь он неладен…

Нет, сбежать насовсем у неё не получится. При всём желании. Не сейчас. Слишком много «но», слишком много препятствующих обстоятельств, слишком сильна зависимость от некроманта. Теперь-то она понимала, как наивно было в прошлый раз брать с собой Дерозе и даже предполагать возможность успеха. Так что это выйдет скорее длительная прогулка, призванная прояснить обстановку и наглядно продемонстрировать кое-что мальчику, который в детстве всё-таки явно не наигрался в куклы.

Вытерев ладони о длинные полы рубашки — обыденным, давно вошедшим в привычку движением — Ева села на кровать.

Призвала смычок.

Надо сказать, после сна и ванны она действительно чувствовала себя намного лучше — насколько это возможно, будучи мёртвой и очень, очень злой. В голове прояснилось, информация утрамбовалась, мысли разложились по невидимым полочкам. И на свежую голову она уже не была настолько уверена в том, что у неё всё получится. Недосып рождает забавное состояние, открывающее сознание для идей, которые могут в равной степени оказаться бредовыми и гениальными. Или и то другое разом.

Одну из этих идей она и собиралась сейчас проверить.

Прикрыв глаза, Ева вскинула левую руку: туда, где привыкла ощущать гриф.

Использовать смычок как хлыст? Ха. Может, у некроманта фантазии хватило только на это, но Ева всё же была музыкантом, как-никак. И прекрасно понимала, что действительно должен делать смычок.

Пятью минутами позже она открыла дверь, и коридор огласило её робкое, просящее «Эльен!».

Ещё пятью минутами позже Ева — с замшевой сумкой через плечо, в плаще с капюшоном, под который она заправила волосы, довольно мурлыкавшая себе под нос — беспрепятственно спустилась по лестнице: чтобы притормозить, когда перед массивными дверьми во двор ноги вдруг отказались переступать через порог, а в голове эхом зазвенели слова вчерашнего приказа.

А ещё пятью минутами позже Ева уже подходила к воротам, которые так и не преодолела позавчера — и, на мотив битловских «Here comes the sun» напевая «Я Мэри Сью, ту-ду-ду-ду», с трудом подняла тяжёлый засов.

Надо же. Обе бредовые идеи всё же оказались не совсем бредовыми. Остаётся только надеяться, что Эльен не очнётся от наваждения в самый неподходящий момент… и что он действительно сделает всё, что ему велела Ева.

Двумя руками кое-как приоткрыв обитую медью дверь, она ещё чуточку поборолась с собственными ногами, порывавшимися бегом рвануть обратно в замок. Когда твердимая про себя мантра успешно отбила у них это желание, ступила на мост: тот широкой каменной лентой бежал между шепчущей рекой и холодным глубоким небом, по случаю её прогулки улыбавшемуся солнечной синью и барашками облаков. Мох, зеленивший низкий каменный парапет по обе стороны моста, переползал на ровную мелкую брусчатку, на том берегу обращавшуюся дорогой через неприветливый лес.

Туда Ева и направилась. Тщательно прикрыв за собой врезанную в ворота дверь, ехидно оглянувшись на оставшийся позади замок, вздымавший ввысь треугольные крыши многочисленных пристроек и башен.

Поднявшееся настроение не портили даже муки совести от мысли, что она поступила с милым призраком почти так же, как Герберт — с ней.

Нет, венценосного сноба определённо надо проучить. Даже Франкенштейн не заслуживал от своего создателя того отношения, которое он в итоге получил. Она — тем более. И Герберт ей не создатель. Пусть Ева отдавала себе полный отчёт в том, что ею движут эмоции, и этот побег обязательно закончится возвращением в замок — не обязательно добровольным — отрицательный результат, как и в прошлый раз, тоже будет результатом. А в первую очередь ей хотелось преподать слащавому нарциссу один простой урок.

Тот, что всякое действие рождает противодействие.

Ну, может, ещё второй: что у неё, в отличие от его скелетов, душа и мозг несколько более присутствующие.

Накинув капюшон и поправив ремень сумки, перекинутой через плечо, Ева решительно двинулась по направлению к лесу, покачивавшему голые ветви на холодном ветру наступающей зимы.

Интересно, и чем нарцисс сейчас занят?..

* * *

— Мы выступим на Риджию, — поднеся к губам чашку из фарфора столь тонкого, что он напоминал лепесток лилии, произнесла королева. — Сразу после дня Жнеца Милосердного.

Присутствующие за длинным столом воззрились на неё. Все, кроме Гербеуэрта, бесстрастно смотревшего прямо перед собой: сложив руки на коленях, даже не притронувшись к прозрачному лазурному напитку, подрагивавшему в чашках, источая ароматный травянистый дымок.

Впрочем, помимо них с королевой за столом присутствовали всего двое. Её Величество Айрес любила попить фейр в узком семейном кругу — несмотря на то, что ей было прекрасно известно, какие чувства питали друг к другу все представители королевской семьи.

Вернее, особенно потому, что ей было прекрасно известно, какие чувства питали друг к другу все представители королевской семьи.

— Дорогая сестра, — сказал лиэр Кейлус, кузен и ровесник королевы, — ни в коем случае не хочу подвергать сомнению твой блестящий ум и превосходное политическое чутьё, но ты уверена в успехе этой затеи?

— Это безумие, — сказал лиэр Мѝракл, кузен и ровесник Гербеуэрта. — Риджия — кадавр с бочкой пороха, которого лучше не трогать. Сейчас, когда эльфы и люди примирились с дроу, тем более.

Королева, чуть улыбнувшись, коснулась чашки узкими, искусно подкрашенными губами. Сделав крохотный глоток, поверх неё оглядела собравшихся в гостиной, обволакивавшей визитёров изысканной роскошью алых шёлковых обоев, мягчайшего ковра, позолотой и изящными завитками, что украшали все предметы обстановки.

Из присутствующих лишь наследник престола не носил королевскую фамилию Тибель. Вместе с фамилией отца Гербеуэрту досталась светлоглазая златовласая порода Рейолей, тоже выделявшая его среди остальных. Кейлус Тибель щеголял локонами цвета тёмного дуба и вкрадчивым блеском глаз оттенка старой бронзы. Чистый лик Миракла Тибеля, взиравшего на мир ореховым взором самоубийственно отважного юнца, обрамляли каштановые кудри. Очи темновласой королевы были даже не карими — бурыми: такими становятся иногда засушенные цветы. И лишь Гербеуэрт унаследовал от матери, урождённой Тибель, тонкую кость и черты лица, но не окрас.

— Когда эльфы и люди примирились с дроу, — повторила королева. Казалось, она пробует каждое слово на вкус, пригубливает их, как только что пригубливала фейр. — Мирк, дорогой, в том-то и дело. — Располагающе улыбнувшись племяннику, она вновь поднесла чашку к губам. — Риджия была и будет для Керфи угрозой. Она пыталась завоевать нас до того, как мы стали частью Империи. Она пыталась завоевать нас после того, как мы поспособствовали тому, чтобы Империя развалилась. Когда дроу развязали войну, Риджии стало не до внешних сражений; но теперь, когда её народы наконец заключили мир… — королева печально качнула головой. — Можно было бы надеяться, что они не решат взяться за старое и тронуть нас. Но я полагаю, что в действительности это лишь вопрос времени — когда их воины снова пересекут горы и вторгнутся в Керфи.

Миракл лишь презрительно дёрнул уголком губ: в этом жесте отчётливо читалось, что в правдивости этого предлога её Величество может убеждать кого угодно, но не его.

— С дроу воевать непросто. С эльфами, впрочем, тоже, — задумчиво заметил лиэр Кейлус. — Особенно на их территории. Хотя не могу отрицать, что территории эти выглядят весьма заманчиво.

Кейлус Тибель всегда говорил так, словно в словах его кроется одному ему понятная шутка. Он часто улыбался — но это не делало его красивый лик ни привлекательным, ни дружелюбным. В этом году лиэр Кейлус отпраздновал сорокалетний юбилей; однако маги старятся медленнее обычных людей, и выглядел кузен королевы от силы на тридцать, немногим старше своих племянников. Если бы не окрас, его вполне можно было бы принять за родного брата Гербеуэрта. Они были очень похожи — и оба худы благородной аристократический худобой: той худобой, когда впалые щёки придают лицу пикантную загадочную усталость, но не вульгарную измождённость бедняка.

— Сейчас Риджия слаба, как никогда за последний век, — сказала королева. — На престолах трёх её королевств сидят дети. Эльфами правит наивный мальчишка, людьми — взбалмошная девчонка, Повелитель дроу тоже юн. И многие среди эльфов и людей далеко не в восторге от мира с дроу. Пускай они примирились, на деле между ними — пропасть. Память о трёхсотлетней вражде, которую не сотрёшь просто так.

— Но они объединятся против внешнего врага, — возразил Миракл.

Лиэр Кейлус улыбнулся. Эта улыбка гадюкой скользнула по его чувственным губам, и в ней читалось какое-то мечтательное предвкушение.

— Я слышал, на стороне дроу некая дева из иномирья, получившая невероятный силы магический дар, и наследник легендарного Ильхта Злобного. И оба они умны, как вороны, хладнокровны, как змеи, и коварны, как драконы. — Он двузубой вилочкой потянулся к блюду с фруктами, стоявшему посреди стола. — Они нашептывают советы на ушко Повелителю дроу, а тот напевает их правителю эльфов, любящему его как брата, и правительнице людей, уединяясь с ней для приятных бесед, что ведут от заката до рассвета.

— Как всегда превосходно осведомлён, — любезно откликнулась королева, пока Кейлус Тибель обмакивал крупную жёлтую ягоду в сладкий соус, белевший в хрустальной розетке подле его чашки. — До меня тоже дошли весьма любопытные слухи об этом.

— Если риджийские правители всё же соизволят прибыть в Керфи для знакомства и переговоров с тобой, мы сможем убедиться в их правдивости.

— Или в их лживости. — Королева сделала ещё глоток, и тонкие крылья её изящного носа дрогнули. — Народы Риджии просто не смогут выступить по-настоящему единым фронтом. А армия, в сердце которой кроется червоточина недоверия и раздора, не сумеет дать достойный отпор. Особенно если армия противника будет уверена, что боги на её стороне.

Миракл, усмехнувшись, провёл пальцем по краю своей чашки:

— Представить завоевательный поход актом защиты, не нападения? — произнёс он пренебрежительно. — Люди в это не поверят.

— Во всяком случае, далеко не все. И для сплочения нации этого определённо недостаточно — Лиэр Кейлус поглядел на кузину с самым искренним сочувствием. — Осмелюсь напомнить, дорогая сестра, что в народе зреет недовольство твоими… методами. Да ещё эти разговоры… о том, что наконец настал год двух лун, о пришествии некой девы, что свергнет тебя… Ох уж эта презренная чернь. — С губ его сорвался трагический, очень искренний вздох. — Кто бы ни выдал ей содержание семьсот тридцатого пророчества Лоурэн, он достоин долгой и мучительной смерти. Так подрывать власть нашей возлюбленной королевы!

Гербеуэрт наконец взялся за чашку с фейром: лицо его хранило абсолютную безэмоциональность. Миракл быстро посмотрел на королеву — точно следя за её реакцией.

Её Величество Айрес в ответ одарила кузена благосклонной улыбкой.

— Боги на нашей стороне. С нашей семьёй. После дня Жнеца Милосердного у народа не останется в этом сомнений. — Она выдержала короткую, прекрасно рассчитанную паузу, накалившую тишину в комнате тщательно подогретым любопытством. — Уэрт намерен повторить величайшее деяние Берндетта.

Двое мужчин единодушно уставились на наследника престола, чопорно и отстранённо распивавшего фейр.

Казалось, разговор ему абсолютно неинтересен. И никак его не касается.

— Уэрт, скажи, что это шутка, — вымолвил Миракл Тибель.

— Он не сможет, — вымолвил Кейлус Тибель.

— Уэрт уверен в обратном. А я уверена в нём, — сказала Айрес тирин Тибель. — После этого каждый в Керфи склонится перед ним. Пойдёт за ним. И перед силой того, кто способен свершить такое, падут ниц все наши враги.

Гербеуэрт тир Рейоль молчал, не глядя ни на кого, и в комнате повисла тяжёлая тишина — в которой королева обвела взглядом собеседников, наслаждаясь впечатлением.

— К слову, нам как раз пора приступать к уроку, — добавила Её Величество: так небрежно, будто и правда вспомнила об этом только что, и всё предыдущее не было прекрасно продуманной прелюдией к эффектному окончанию беседы. — Ритуал, как вы понимаете, требует сотен часов подготовки, отработки каждой мелочи… Сожалею, но закончить трапезу вам придётся без нас. — И поднялась из-за стола — одновременно с тем, как со своих мест согласно этикету поднялись остальные. — Уэрт, ты ведь не против? Как я вижу, сласти сегодня всё равно тебе не по вкусу.

Когда тот, не сказав ни слова, подчинился, рука Миракла дрогнула. Точно младший из трёх Тибелей хотел поймать кузена за рукав, удержать, остановить — но в последний момент сдержал порыв.

Как бы там ни было, очень скоро он остался в гостиной наедине с дядей.

Который, впрочем, тоже не задержался там надолго.

В экипаже, готовом везти Кейлуса Тибеля из королевского дворца в его столичную резиденцию, его уже ждали.

— Вижу, сегодня прошло ещё хуже обычного, — констатировал его секретарь, когда скелеты-лакеи захлопнули золочёную дверцу, а копыта запряжённой вороной двойки застучали по чистой блестящей брусчатке.

Тим не церемонился со своим господином. Во всяком случае, не на людях. И Кейлус всецело это одобрял. Кузен Её Величества ненавидел свою семью и в общем массе презирал свой народ, но к верным слугам относился с уважением. К тому же для разнообразия ему требовалось хоть одно живое существо, к которому он испытывал бы искреннюю привязанность — и он обрёл таковое в лице мальчишки, однажды задолжавшему ему жизнь. Двадцатилетний Тим был предан Кейлусу, как умертвие, прекрасен, как статуи богов, и связан с ним слишком тесными отношениями, чтобы церемониться.

Некоторое время Кейлус молчал, глядя в окно. На белые, как костяные статуэтки, башенки удаляющегося дворца, сиявшие под бледным солнцем наступившей зимы. На фонтан, бивший посреди огромной площади, пестревшей вездесущими людьми. На окружавшие площадь дома, украшенные куполами, консолями и лепниной, как торты украшают кремом.

Потом уголок его пухлых губ дёрнулся, точно в тике — и Кейлус Тибель в бешенстве стукнул кулаком по бархатной обивке кареты.

— Сука, — выплюнул он. — Она же знает, какова будет моя реакция на подобное известие!

— Какое известие?

Выждав с минуту, чтобы дыхание выровнялось, а в голос вернулось спокойствие, Кейлус рассказал.

Тим слушал молча. Лишь лицо его по мере рассказа немножко бледнело.

— На что она рассчитывает? — закончил Кейлус почти страдальческим вопросом. — Обретя такую силу, обретя такую власть над умами и сердцами керфианцев — свергнуть её для мальчишки будет проще простого. Так любит его? Так верит в его любовь? Дура! — Холодное бешенство на сестрицу вынудило его вновь ударить ни в чём неповинную дверцу. — Она смеялась надо мной, Тим. Я видел этот смех в её глазах. Она хочет, чтобы я потерял голову, чтобы пошёл на всё, дабы прикончить её любимого Уэрти. Чтобы наконец дал повод себя уничтожить. Но неужели мальчишка и правда сможет… Сколько сильнейших некромантов погибло, пытаясь… И всё же, если ему удастся…

Тим так и не произнёс ни слова — и, осознав, что его речь скатывается в обрывистое бессвязное бормотание, лиэр Кейлус осёкся.

— Что с девчонкой? — спросил он пару мгновений спустя: совсем другим, сухим, деловитым тоном.

— Её ищут, — тут же откликнулся секретарь. — По всей стране. Пока никаких следов.

— Они появятся. Иномирные девицы просто не умеют вести себя тихо. Прилично, впрочем, тоже. — Кейлус помолчал. — Если, конечно, она ещё жива.

Он посмотрел на столицу, готовую к приходу зимы, ждущую снега и настоящих холодов. На город, который должен был — он знал это с детства — принадлежать ему.

Нет, она должна быть жива. Что напророчено Лоурэн, невозможно предотвратить. И она нужна ему. Девушка, явления которой ждут многие. Девушка, способная одолеть ненавистную кузину. Девушка, наречённый которой станет королём…

Сейчас она нужна ему, как никогда раньше.

— Часы тикают, Тим. Если её не найдём мы, найдёт Айрес. И если наш малыш Уэрти не отдаст душу богам до или во время ритуала, после Жнеца Милосердного всё станет куда сложнее. — Заставив себя расслабиться, Кейлус Тибель откинулся на мягкую спинку сидения. — Доставь мне девчонку. Как можно скорее. Живой. — На губы его наконец вернулась улыбка: улыбка, яд которой прикончил бы любую змею. — Сделать её мёртвой я предпочту сам.