Глава 17

За двенадцать космических суток до точки отсчета.

Орбитальная Академия пилотов Планеты Ардар.

Джонатан

Кьяра. Его сладость. Его горечь. Его собственный, ни на что не похожий танец души. Здесь, сейчас, рядом.

Вместе.

Он один знает, каких сил ему стоило сдерживаться, постоянно сдерживать себя. Чтобы не схватить, не улететь с ней куда-нибудь, не спрятать её ото всех. Он подавлял в себе эти желания, уважая её выбор — и выбор её семьи. Великой расы.

Несколько суток уже он в академии: разговаривает с девушкой, танцует, приручает. Усмиряет свои желания — совсем не духовные. Свою жажду.

Обладать. Удержать. Разложить под собой.

Но он сознательно не пытался принудить её или очаровать; не делал никаких сексуальных намеков, порой, прочерчивая кровавые борозды ногтями — так сильно приходилось сжимать кулаки.

Днем еще ничего. Днем постоянно отвлекался; погружался в танец; погружался в её легкость и характер, который узнавал все лучше. Она была разумная, улыбчивая, нежная; когда Кьяра расслаблялась, смех её звенел как колокольчик, а движения были мягкими и свободными.

Такая другая. Такая своя.

Вчера, с этим амбалом с мозгами подростка, она была вполне корректна и вежлива — в то время как он едва остановил себя, чтобы не затеять некрасивый, кровавый мордобой, а потом утащить свою женщину в каюту за волосы, как пещерный человек.

Может и стоило? И сам бы сбросил напряжение и Кьяру, возможно, это вывело бы из себя.

Он бы хотел сделать её ближе. Видеть рядом с собой, под собой, ощущать голой кожей, вжимать в свое тело руками. Он хотел видеть чувственную, разнузданную, сумасшедшую от желания Кьяру. Влюбленную в него, в секс, в их объятия.

Но ночь за ночью он отпускал её, возвращался в каюту один и долго стоял под холодным душем, который — собственно как и всегда — помогал мало. Ничего, он привык. Важнее сейчас было другое.

Чтобы привыкла она.

К тому, что он рядом. К тому, что принял решение.

Он видел, как оттаивает девушка. Как тянется к нему, словно цветок к солнцу. Но также он видел, как она все больше закрывается от чувств, что бурлят у нее внутри. И это его беспокоило. Пару раз он даже думал позвонить её родителям или может быть психологам, но потом оставил эту затею.

Он понимал и сам, что с ней твориться. Она слишком привыкла быть хорошей. Быть идеальной.

Избранной. Она, в какой-то мере, считала себя непогрешимой. Не позволяла себе бояться, не позволяла себе срываться. И ей сложно было принять, что она может психовать. Печалиться. Принимать заботу. Джонатан усмехнулся.

Эгоизм и самоуверенность мессии.

Кьяра отказывала себе в бессилии, а ему — в силе. Неужели она действительно считала, что когда он осознает свои чувства, преодолеет огромный путь, сомнения и потребности, сможет вот так вот оставить её, отправить одну навстречу самому опасному нечто во всех мирах? Все в нем бунтовало от этой мысли; это он был защитником, это за ним она должна была быть, как за каменной стеной. И даже если обстоятельства сложились так, что в этой пьесе у нее главная роль, это вовсе не значило, что он уйдет со сцены.

Нет, всего лишь переоденется в черное трико.

В её отказе от негативных чувств, от сомнений и злости на судьбу, от слабости, таилась еще большая беда. Не будучи выраженными физически, словесно негативные чувства отравляли кровь. Затемняли душу. Умерщвляли плоть. Он же хотел, чтобы она кричала.

Чтобы плевалась ядом — пусть даже в него; истерила, царапалась и дралась. Оступилась во время танца. Сорвала с него и себя одежду, заставила взять её. Отпустила себя и приняла его полностью.

И он не знал, когда случится взрыв? И боялся, что он наступит слишком поздно.

— На моей планете, — заканчивал Джонатан очередной урок, — есть танцевальное направление, подходящее для всех, кто готов к экспериментам. Элементы этого стиля мы с вами разбирали сегодня на занятии: позы, связки, движения руками, ногами и бедрами. Но вы должны понять, что этот танец — не набор элементов. Это мощное средство самовыражения, которое позволяет танцорам проявить свое истинное «я». Танец контрастов: плавные, мягкие, даже замедленные движения сменяются резкими, взрывными и отрывистыми. И так много раз. Эротика приходит на смену безбашенности; нежные, легкие пируэты становятся интенсивными и агрессивными прыжками. Вы импровизируете: каждый такт музыки предполагает свое действие или положение. Длинные, протяжные ноты позволят вам застыть в манерной, артистичной позе, будто вы демонстрируете свои лучшие части тела. Четкие биты дадут простор для динамичных движений.

Это импровизация — каждый из вас может танцевать как чувствует, понимает эту музыку; вместе и порознь, повторяя движения друг друга. Рассказывайте собственную историю; демонстрируйте особую связь с музыкой, какой бы странной или немелодичной она вам ни показалась. Представьте, что вступаете с ней в отношения, — в зале раздались смешки, — но не пошлые или маловразумительные, а яркие, любовные, свободные. Здесь много творчества и четких движений; и, самое важное, харизма, характер. Ощущение собственной красоты и возможностей. Ваши чувства. Отпустите их на волю. Будьте некрасивы, будьте злы, ужасны, справедливы — все что угодно. Кривляйтесь. Главное — искренне. Дайте мне эмоции.

Хореограф включил музыку и улыбнулся. Хорошо, что он успел прихватить флешку с земными композициями и перевести их на местные носители. Джаз-фанк можно было танцевать под любую эстрадную песню, но он знал, что хотел бы предложить Кьяре — именно Кьяре — сегодня. И поставил одну из любимейших композиций Queen. Он беспокоился за Кьяру — сегодня даже больше, чем обычно. С самого утра она была похожа на взведенный курок; на сжатую пружину. И на занятие пришла чуть бледная, улыбающаяся: от нее волнами исходило отчаяние и безнадежность, настолько сильные, что он чуть не задохнулся.

Джонатан понимал, что, отчасти, повинен в этом состоянии. Без него она бы держалась; делала вид — верила — в то, что счастлива. Но он не собирался извиняться за свое появление.

Он находится там, где должен. И они вместе переживут эту бурю.

Окружающее пространство размылось. Они в темном, прокуренном баре. К стойке не пробиться, зато у стены полно места. Никто не готов танцевать, кроме одной девушки, в обычных широких брюках и футболке. Ни грамма косметики; ничего обнаженного. Но внутренняя сексуальность делала эти детали несущественными.

Она была хороша, необыкновенно эротична в своей естественности.

Сегодня вечером я по-настоящему хорошо проведу время…

Девушка прикрыла глаза и выгнулась назад при первых же аккордах, откинула голову невероятно сексуальным жестом и резко наклонилась вперед. Джонатан и так не отрывал от нее взгляда, но спонтанная активность, самоотдача и быстрая реакция вызвали у него восторг, электричеством пробежавший по нервным окончаниям. Ему даже показалось, что кончики пальцев заискрили — настолько захотелось прикоснуться к её нежной коже, под которой перекатывались мускулы.

Кьяра перетекла в другую позу.

Благодаря прихотливым и сексуальным прогибам, мягкая ткань её одежды постоянно натягивалась, очерчивая полукружие грудей, затвердевшие соски, видные даже сквозь спортивное белье, округлые бедра, между которых ему так и хотелось вонзиться.

Джонатан почувствовал, что во рту пересохло — и лишь один источник мог утолить его жажду; понял, что с него самого сходят все наплавленные слои: приличия, манеры, нормы поведения. Что-то внутри дрогнуло и запросилось наружу. Импульс образовался в верхней части тела, расходясь от груди, плеч и локтей. Он совершил быстрое движение в сторону и вперед. «Bk bounce» на согнутых ногах, падение на колени и резкий рывок назад. Он будто попытался избежать контакта, удержаться от Кьяры на расстоянии, но это было нереально.

Между ними возникла невидимая веревка. Джонатан чуть дернул её на себя.

Эй, я здесь! Я чувствую себя таким живым! А весь мир просто выворачивает наизнанку, да!

Я парю в экстазе.

Девушка быстро, экспрессивно начала двигаться, встряхивая то головой, то кистями рук, выводя всем телом сложный рисунок танца, а потом развернулась, оперлась руками о стену и прогнулась в спине, широко расставив ноги и чувственно подрагивая бедрами, будто приглашая его присоединиться.

Как он мог отказаться?

Четкими, мягкими, как у хищника, скачками он добрался до нее, избегая столкновения с танцующими парами и отдельными — людьми? существами? — , обвил рукой её талию и начал сначала медленно, а потом все быстрее выводить бедрами восьмерки.

Я парю в экстазе.

Так не останавливайте же меня, не останавливайте меня сейчас, потому что я хорошо провожу время; мне так хорошо!

Я — метеор, несущийся сквозь небеса,

Словно тигр, не повинуясь закону тяготения.

Я — гоночная машина, проносящаяся мимо, словно Леди Годива,

Я буду двигаться вперёд, вперёд и вперёд,

Меня не остановить!

Он оторвал девушку от стены и дал ей свободу творить самостоятельно. Кьяра на долгое, мучительное мгновение застыла в открытой, покорной и невероятно сексуальной позе, а потом прожгла насквозь потолок, прожгла насквозь небо, снесла стул и по второму, устоявшему, забралась на барную стойку, разбрасывая бокалы, раскидывая руки, испытывая на прочность его нервы и реальность. Хрустальные осколки горками украсили все вокруг. Кручение, прогиб, походка от бедра и вот уже сексуальная кошка ползет к нему на четвереньках, раня в кровь руки и колени.

И он сорвался к ней.

Я перемещаюсь со скоростью света,

Хочу превратить тебя в супергероя. Мне так хорошо — я отрываюсь по полной!

Не останавливайте меня.

Хотите хорошо провести время? Просто позвоните мне!

Не останавливайте меня — да, я хорошо провожу время!

Я вовсе не хочу останавливаться… да!

Стащил девушку вниз, прижал к себе, заставив обхватить ногами и руками; кружился с ней, позволяя откинуться назад, расцепить руки, коснуться волосами пола. Поставил её рядом и, пробегающими по телу, по рукам, импульсами показал — ты нужна мне. Всегда. Даже если всегда продлится лишь одну ночь.

Заставил повторить, сначала нехотя: ты нужен мне, всегда. Пусть это всегда — не вечно. Она двигалась зеркальным отображением. Он повторял её жесты, стоя на расстоянии вытянутой руки.

Я — ракета на пути к Марсу,

Летящая по курсу столкновения.

Я — спутник, я вне контроля!

Я — секс-машина, готовая к новым нагрузкам,

Как атомная бомба, что вот-вот

О-о-о-о… взорвётся!

Я прожигаю насквозь небо, да!

Двести градусов –

Вот почему меня называют Мистер Фаренгейт.

Не останавливайте меня!

Они задыхались. Они не могли остановиться и не хотели.

Движения Кьяры делались все более злыми, несдержанными; лишались четкости и плавности. Девушка будто начала терять чувство ритма, выбиваться из настроя.

Но, чем больше она сопротивлялась этому, тем сильнее проявлялся хаос. В глазах Кьяры поселилась паника. Она побоялась окончательно потерять контроль, затряслась, будучи на грани морального истощения и потянулась к нему в поисках защиты.

Музыка закончилась. Хореограф обнял девушку за плечи, прижал к боку, пытаясь взять на себя хотя бы часть этой боли и дрожи, и, бросив куда-то в сторону заявление, что занятие закончено, осторожно повел Кьяру по коридорам. Подальше от любопытных глаз.

В свою каюту.

Кьяра молчала; ему тоже не нужно было говорить.

Посадил на стул и плеснул в стакан жидкости, отдаленно напоминающей виски. Девушка не заставила себя уговаривать и выпила залпом.

Дрожь отпускала её; она покидала тело, но трансформировалась в злость, в гнев, в обиду, вырывающуюся из глаз, из пальцев, сжимающих бокал, из губ, произносящих почти бессвязный монолог.

— Я жила с этим всю свою жизнь… как все… как моя семья. Быть избранной, чертовой избранной… С рождения знать, что ты жертва. Жалость в глазах… Если бы ты знал, как я ненавижу жалость! Ненавижу, что вынудила страдать свою семью! Я жила, зная что умру… Глупо звучит, все знают, что умрут, но никто — конкретное время и причину… О да, многие мне говорили — будь сильной, все получится, мы верим в тебя Кьяра… Я была. Я и сейчас сильная и верю в себя… Но…Ты не представляешь, как меня бесит все то, что происходит! — закончила она на визгливой ноте.

— Не представляю. Но мне не надо представлять, чтобы разделить хоть немного твоей злости, — Джонатан сел рядом и наклонился к девушке, почти уткнувшись своим лбом в её и заставляя смотреть в глаза. Она плакала — и каждая слеза прочерчивала на его сердце кислотную дорожку.

— Я привыкла к мысли о том, что все закончится, — Кьяра прошептала почти неслышно. — Но ты, Джонатан, — она обхватила его лицо ладонями. — Пойми, если я буду знать, что ты жив, мне будет гораздо проще….

— Гораздо проще что?

— Гораздо проще умирать…послушай, я делаю это ради нас всех — всех рас и содружеств, ради Вселенной и…

— Да как ты не понимаешь, что мне не нужна Вселенная без тебя?! — зашипел Джонатан зло. — Я не отпущу тебя туда одну, понятно? Полет займет минимум пять суток, мне объяснили, — и ты же не думаешь, что я смогу сидеть здесь и разговаривать с тобой по телефону или что там у вас, вместо того, чтобы еще пять дней — целых пять дней и ночей — быть рядом с тобой?!

— Джонатан… Ведь у тебя впереди целая жизнь… — Кьяра опустила глаза и всхлипнула.

— А ты так и не поняла, что я готов отдать эту жизнь ради ночи с тобой? Я готов отдать её ради запаха твоих волос… Ради одного поцелуя… Ради того, чтобы заснуть и проснуться с тобой рядом… Даже один только последний раз! — он вложил в эти слова все, что чувствовал.

Всю правду. Всю боль. Прошлое, настоящее и будущее.

И Кьяра дрогнула.

***

Кьяра.

Однажды в школе надо мной пошутили. Потрясли банку с кока-колой и «угостили». Конечно, когда я открыла, вся эта липкая сладкая жижа фонтаном вырвалась и украсила мою одежду, лицо и волосы.

Последние сутки я напоминала себе эту банку.

Внутри кипели, пузырились, искрили, правда, не пузырьки, но эмоции. Мысли. Гормоны. Черт, да все подряд.

Мне казалось, что смогу, как и всегда, избежать срыва. Что я сильная, справлюсь. Но я не справлялась. Хотела спрятаться от всего мира в какой-нибудь норе и выть там. Но продолжала ходить на занятия. Продолжала учиться, общаться.

Немного легче было с Джонатаном. Потому что это был Джонатан. Потому что он знал.

Да рядом с ним я практически забывала с ним обо всем! Я смеялась, болтала, танцевала. Без всякого «бы». Но потом снова накатывало; и с каждым днем волна становилась все сильнее.

И сегодня меня накрыло окончательно. Я полностью потеряла контроль во время танца. И жалкие его остатки донесла только до каюты; распрощалась с ними уже здесь, когда услышала те слова, что мечтает в своей жизни услышать каждая девушка.

Когда осознала, насколько сильно я ему нужна.

Больше жизни.

Без оправданий. Без сомнений. Без страха, что преследовал меня саму. И это стало последней каплей.

Я зарычала от бессилия перед судьбой, от собственной боли, от страха за него и надежды, глупой надежды, которая никогда меня не покидала. Я ощутила все это разом, слишком остро, слишком болезненно, невыносимо. Понимание, что я не одна — впервые не одна — захлестнуло меня с головой. Осознание, что он принял решение и не собирается его менять, даже если придется заткнуть мне рот кляпом, связать руки и самому управлять кораблем лишило меня последних оков.

Я ощерилась, как дикий зверек. Толкнула его, так, что она упал прямо на пол — плевать, меня захлестнуло бешенство, которое надо было на ком-то выместить.

Я царапала его, кусала, вцеплялась в волосы, рыдала и орала, не думая ни о вреде, что причиняю ему, ни о том, какая в каюте звукоизоляция. Я орала что-то вроде «ненавижу», «придурок» и тут же шептала слова благодарности за то, что он со мной, что не бросил.

Он не сопротивлялся.

Давал возможность выплеснуть боль, обиду, горечь. Он вправду делил со мной не просто радостные или приятные мгновения — как чертов лучший на свете муж, которым ему не стать, он делил со мной беду и слабость; яд, пропитавший мою судьбу.

Осторожно взял на руки, так и не вставая, позволяя рвать на нем рубашку, позволяя впиваться в его кожу, царапаться, елозить мокрым носом, стучать кулаками куда я доставала и только чуть покачивал, пока я не успокоилась, пока не выплеснула все настолько полно, что почувствовала себя на нуле, полностью опустошенной.

Без прошлого и без будущего.

Я еще долго всхлипывала, прижимаясь к нему, тая от надежных прикосновений; чувствуя, как колотится сердце; слушая, как он шепчет мне слова утешения и ободрения; наслаждаясь теплом, заботой и нежностью.

Мой. Родной. Любимый.

Я впервые подумала о любви не как о выборе или чувстве, с которым надо жить. А как о чем-то эфемерном, наполняющим мое существо, бесконечном и, в то же время, четко очерченном, имеющем форму. О сем-то, над чем не надо размышлять, можно просто ощущать.

Я. Тебя. Люблю.

Я не произнесла это вслух.

Может быть… Когда-нибудь…

Опустошение сменилось умиротворением. Я расслабилась; и тогда полностью осознала, насколько он близко. Рядом. Его кожа возле моих губ. Его бедра подо мной. Его выдохи щекочут мою макушку.

Джонатан. Горячий, желанный, чувственный. Пахнущий землей, огнем и мной.

Мое дыхание участилось. Я поерзала и с восторгом поняла, что и мужчина не остался безразличен. Все еще не отрывая головы от его груди, я медленно, трепетно очертила пальцами его плечи — ох, это я так порвала рубашку? — чуть царапнула сосок и провела ладонью по животу до пояса брюк.

Джонатан дернулся и простонал что-то невразумительное.

И тогда я скользнула на пол, раздвинула его ноги и, чуть надавливая, пробежалась пальчиками в сторону паха. От желания и собственной смелости у меня закружилась голова.

Джонатан уже был готов, и это возбудило меня еще сильнее.

Я расстегнула хитрый замок, что была в ходу у местных, и обхватила рукой возбужденное достоинство мужчины.

— Кьяра… — восторженный возглас Джонатана был лучшей реакцией на мои действия. Нежно прошлась рукой вверх-вниз, затем более уверенно. Он дрогнул и попытался меня поднять, вернуть в предыдущее положение, но я лишь покачала головой.

— Потом. Я хочу так. Пожалуйста.

Опустила голову. Вдохнула чуть мускусный запах, с наслаждением лизнула головку и взяла её в рот.

Джонатан застонал.

Я устроилась поудобнее и начала насаживаться на член ртом, испытывая непривычную для меня потребность доставить своему мужчине максимальное наслаждение. Он выгнулся и запустил руки мне волосы, окончательно растрепав их. То оттягивал мою голову, будто боясь навредить глубоким проникновением, то, напротив, начинал давить, задавая собственный ритм. Я не сопротивлялась, упиваясь ощущением одновременной покорности и власти.

— Кьяра, — прохрипел Джонатан, — я ведь сейчас…

В ответ я лишь ускорила свои движения, помогая руками — подхватывая, поглаживая, сжимая. И когда услышала вскрик и ощутила его вкус на губах, сама издала протяжный стон удовольствия.

В этот момент меня накрыла буря. Джонатана до этого будто кто-то держал на цепи; а теперь он сорвался. Он скинул с себя остатки рубашки и брюки, подхватил меня на руки грубо швырнул на кровать.

В одно мгновение избавил от одежды и покрыл поцелуями и укусами каждый сантиметр моего тела; он посасывал и облизывал соски, как самый изысканный десерт; мял, ласкал языком, сжимал. А когда я сошла с ума от обуревавшей страсти, почти болезненной в своей силе, впился губами в средоточие моего желания, отчего по моему телу разлилась мучительная сладость, которая все нарастала, пока не взорвалась в каждой клеточке моего тела.

Я еще вздрагивала от перенесенного восторга, когда Джонатан приподнялся на руках, ворвался в мой рот яростным поцелуем и, в то же время, вошел в меня сразу на всю длину, одним мощным движением, вызывая новую волну дрожи.

Я простонала его имя и выгнулась навстречу, обхватив ногами и руками, словно надеялась стать таким образом еще ближе, стать частью него так же, как он стал частью меня.

Он начал двигаться во мне, мощно, собственнически, по-звериному честно и бескомпромиссно. С бешеным вожделением, выбивающим из меня последние сомнения. На грани боли, на грани рассудочности. Смешивая свое дыхание с моим, смешивая свою силу с моей; забирая и отдаваясь полностью.

И когда он сделал последний рывок, я в исступлении закричала и увидела в его глазах отражение собственного экстаза. И звезды. Те звезды, которые уже сумела спасти.