Глава 19 · Мы — «Анна»

— Ну, что скажешь? — обратился Сурен к двоюродному брату, чуть прищурившись.

Ашот с трепетом относился к своему заведению. По сути, он открыл его… точнее, всем миром скидывались, чтобы «Масис» был. Сурен подозревал, что ресторан брату нужен не для заработка, а для души.

Ашот был музыкантом. Как отец, уважаемый человек, директор магазина, ни старался направить его на путь истинный, ну, хотя бы в медицинский устроить, умный и всесторонне развитый мальчик отказался от медицинского и экономического, даже от международных отношений отказался. А когда вопрос встал ребром, как подобает истинному музыканту, забрал синтезатор, вот этот, что стоит в зале, и покатился по наклонной.

Он играл в переходах, играл в метро, менял города, прослыл тунеядцем, был судим по статье 209, два года трудился в колхозе, где не изменил призванию и устраивал для местных дискотеки. Всем селом рыдали, когда он уезжал.

С кабаками складывалось с переменным успехом, потому что армянин. Внешность, правда, неармянская, на прослушиваниях директоров ресторанов все устраивало, но ровно до того момента, пока парень не называл свое имя.

И плевать, что он языка родного не знает, у него жена русская, и родился он в Москве.

Кому девяностые — тучные, кому-то — голодные. Перестройка спасла Ашота, он поднялся на кассетах, за три года скопил круглую сумму и открыл ресторан, не без помощи братьев, конечно. Только это примирило его с пожилым отцом, хотя ресторан этот открыт исключительно для того, чтобы петь самому на своих условиях.

Потому Ашот с осторожностью относился к музыкантам с улицы и не спешил отвечать брату, сделал глоток кофе, подумал немного и сказал:

— Даже не знаю. Парень более академичен, ни разу не сфальшивил. И голос приятный. Но из них всех я бы взял вообще Валерия, он профессионал.

Ашоту очень польстило, что Валерий в качестве презентации выбрал Шарля Азнавура — французского шансонье армянского происхождения, настоящая фамилия которого Азнавурян, и тем самым признал в том числе заслугу и одаренность армянского народа в целом, потешил уязвленное самолюбие Ашота.

Давид скривился.

— Но внешность непрезентабельная. Он похож на бегемота, а зубы… Ты видел его зубы? Людям, которые пришли отдыхать и тратить деньги, нужно все красивое.

— Валерий, конечно, профессионал, — озвучил свое мнение Сурен. — Но голос у него противный, он умеет петь только определенные песни, как мне показалось. Не уходи от ответа. Как тебе девочка?

— Честно? Двойственное впечатление. Петь она умеет… средне, скажем так. Плавает в нотах. Видно, что занималась, но или учитель плохой, или недостаточно. Голос… так себе голос, полторы октавы максимум. Каждую третью так можно распеть, если с детства заниматься…

— Сам говорил, что популярные певцы поют на пяти нотах, — проворчал Сурен, расстроенный, что его находка не понравилась.

— Люди сюда не на оперу приходят, — поддержал его Давид. — Они приходят веселиться и слушать «Не сыпь мне соль на рану».

Тонкие губы Ашота растянулись в улыбке, он чуть склонил голову набок и стал напоминать ястреба, присматривающегося к добыче.

— Вы дадите мне закончить? Насчет девочки. Да, голос у нее так себе, причем не кабацкий, слишком высокий, больше трех песен подряд воспринимать сложно, техника хромает, но, несмотря на все это, ее приятно слушать! Даже мне приятно, несмотря на все ее ошибки и недоработки. Может, она выезжает за счет актерского таланта. Сурен, ты прав: человек, поющий душой — это то, что надо для ресторана. Чтобы публика то рыдала, то плясала, и оставляла здесь свои деньги. Ну а то, что ребята такие молодые… в этом есть и свои плюсы — они будут исполнять самое популярное, и мы не станем пристанищам престарелых толстосумов, собирающихся в последний путь.

­— Ха, — хохотнул Давид. — Помрут еще на наших девчонках, объясняй потом ментам…

Сурен воздел перст.

— Вот! Я так и думал, что тебе понравится этот коллектив! Троих ты уже прогнал, а моих — взял.

Ашот сказал:

— Вечер покажет. Посмотрим, на что они способны. Может, они смогут сыграть три песни и «кузнечика».

— Репертуар — дело наживное, — проговорил Давид. — Но ты прав, нужно присмотреться внимательнее. Вдруг они начнут с публикой конфликтовать, люди-то приходят разные.

* * *

Домой Наташа все-таки поехала. Когда у тебя на руках двести с копейками тысяч, невольно начинаешь озираться и прижимать сумку к груди. А уж ехать петь с такими деньгами — верх безрассудства.

Первые дни, когда торговля показала потенциал, Наташа шарахалась от каждой тени, выискивала топтунов, но никто не догадывался, что у хрупкой девушки по карманам разложено целое состояние. Наоборот, клиенты ее жалели: бедная девочка! Вместо того, чтобы отдыхать на каникулах, бегает по конторам, предлагает косметику. А ведь и унизить могут, и вообще ограбить. Надо у нее хоть карандашик купить, поощрить тягу к труду. Если бы они знали, что бедная девочка в день зарабатывает больше, чем многие — за месяц, не стали бы ничего покупать из принципа, даже если очень-очень нужно.

Завтра надо будет ехать на Черкизон. Все-таки хорошо, что только три дня надо будет петь: и потребность жить на сцене будет удовлетворена, и деньги заработаны.

Натка сегодня вышла торговать фруктами, чтобы день не пропадал, а завтра с утра они вместе рванут на рынок смотреть волшебную точку, где продают конфискат: подруга достаточно накопила, чтобы купить себе хоть немного товара, и пусть отправляется в самостоятельное плавание.

Что касается ее ассортимента, он пополнился лаком, тенями, карандашами для глаз и дешевыми помадами, которые Наташа доставала из сумочки, только когда убеждалась, что «Ланком» потенциальным клиенткам ну совсем не по карману, но они ей нравились — своего рода благотворительность.

Узнать отношение к себе или намерения человека очень просто с помощью эмпатии. Наташа даже разделила клиентов на четыре категории: заинтересованные — тут все понятно. Мозгоеды — которые кажутся заинтересованными, но это самые противные клиенты. Время на них потратишь, а получишь испорченный товар — все перелапают, испортят и ничего не купят. Среди них часто попадались воришки, Наташа научилась их вычислять — тоже благодаря таланту. Причем воришки не крали, если понимали, что их заподозрили.

Третий тип клиентов — аморфные. Этим все равно, но их можно уговорить.

Четвертый — негативисты, которые сразу говорят «нет» и обработке не поддаются.

На часах было семнадцать тридцать. Дед еще с работы не вернулся, Наташа налила себе стакан кефира, рука потянулась к вафлям — пришлось себя останавливать. Ей нельзя толстеть! Это помешает блистать, она и так не соответствует канонам. Где-то Наташа услышала выражение «тяжелый низ» и думала, что это применимо к ней, потому что она не обладала модными и противоестественными пропорциями Барби.

Только начала пить кефир — он встал поперек горла от волнения, как перед экзаменом. Как она ни пыталась себя убедить, сцена для нее — не игра, а сюжетообразующий элемент жизни. Петь она будет летом для души, иначе душа без зрителей совсем скукожится.

С кефиром не получилось, и Наташа взяла вафлю, отломила кусок, подозревая, что не сможет ее съесть — так и случилось.

Скорее бы уже вечер!

Она закрыла глаза, представила себя в красном платье с микрофоном, потом — в синем платье. У нее всего три платья и куча юбок с блузочками. Ничего, заработает — новые купит, для сцены красивые наряды необходимы.

Проверив платья, Наташа вместе с вешалками надела на них чехол — так и повезет, чтобы не помялись. А поедет в джинсах и безразмерной футболке — то есть оденется так, чтобы ни у кого и мысли не возникло перехватывать ее на улице.

Зазвонил телефон. Подозревая, что это дед, Наташа сняла трубку, но звонила ей Натка:

— Привет, ты дома?

— О, какие люди! Пока дома, скоро выезжаю. Ты уже освободилась?

— Ну да, уже шесть, я свое отработала.

Наташа поинтересовалась:

— Дед на месте?

— Он сегодня не работал, я же есть, а что?

— Да так… Дома его тоже нет. В общем, неважно. Давай завтра встретимся в девять утра возле метро?

— Какого именно? — уточнила Натка. — Давай на Черкизовской, прям внутри, чтобы на выходе не потеряться.

— Договорились. До завтра!

Поговорив с подругой, Наташа с ужасом подумала, что дед все-таки поехал к Сурену и Давиду… А еще вспомнилось, что директором заведения числился какой-то Ашот. Может, это был тот тонкогубый мужчина? Армяне ж тоже разные. Говорят, что и рыжие среди них встречаются.

Неважно. Важно, чтобы дед ее не опозорил перед работодателем. Кому нужна девчонка, которую дедушка пасет?

Наташа поставила себя на место деда. Что бы сделала она? Конечно защитила бы родного человека. Аж застонать захотелось от бессилия. Все надежда на здравомыслие деда.

На место пришли за полчаса до начала: Наташа в антиэротичных штанах-бананах, черной футболке и двумя платьями, которые планировалось надеть во время выступления, Валерун с баяном, Антон с гитарой и вездесущей Аленой. Вот зачем она приперлась? На флейте сыграть? Так вряд ли тут прозвучат такие песни.

Пока Наташа переодевалась в подсобке, Валерун настраивал оборудование, а Алена ходила туда-сюда, не находя себе места. В конце концов просто уселась за свободный столик на первом ярусе и подперла голову рукой.

Наташа вышла к микрофону красивая, с завитыми волосами, надела на лицо улыбку и стала представлять, какая она счастливая, чтобы всем стало хорошо. Да и представлять не надо! И так все прекрасно, она, можно сказать, на сцене, с микрофоном, в солидном месте, а не дома на раскладушке с перспективой учебы в медучилище.

К ним подошел Сурен, посмотрел на часы, он волновался, будто сам петь будет. За его столиком сидели Давид, хищный тонкогубый мужчина, что был на прослушивании, и два пожилых армянина, без женщин. Это хорошо, некому будет ревновать.

— Как назвали коллектив? — спросил Сурен.

От неожиданности Наташа впала в ступор.

— Э-э… назвать? Коллектив?

— Ну конечно! Как вы будете себя представлять? «Сейчас перед вами выступят Антон и Наталья?»

Мы с Антоном переглянулись. Парень пожал плечами, Валерун развел руками, и Наташа выдохнула:

— Анна.

— Почему? — спросили все хором.

— Ан — Антон, На — Наталья, — ответила она. — Валерий сам сказал, что с нами временно, потому его буквы нет в названии.

Валерун заржал, как бегемот:

— Го-го-го-го. Вы мне обеспечьте ежедневно «десятку» и назовитесь хоть Ванной. Учись, молодежь!

Он взял микрофон и проговорил хриплым приятным баритоном:

— Дамы и господа! Леди и джентльмены! Товарищи! Сегодня для вас выступает группа «Анна». — С разных концов ресторана донеслись жидкие аплодисменты, судя по звуку, хлопали двое, к ним позже присоединилась Алена.

— Приятного отдыха, дорогие! Чтобы вам было тепло и душевно, прозвучит песня «Вечная любовь».

Наташа чувствовала себя неловко, ей приходилось исполнять роль подтанцовки, а Антон и вовсе сидел, как дурак.

Песня прозвучала. Настала очередь Наташи. По списку у них была «Америка-разлучница». Говорить она ничего не стала, скосила глаза на Валеруна, отложившего баян и заигравшего на синтезаторе, и пропустила момент, когда нужно начинать. Валерун ободряюще улыбнулся и повторил проигрыш. Наташа мгновенно успокоилась и запела, вкладывая в голос боль разлуки, надежду, которая все не хотела умирать.

Только когда закончила, Наташа посмотрела на посетителей, ожидая оваций… Но вспомнилось стихотворение, которое она учила для экзаменов: «И кто-то жрал, и кто-то ржал над анекдотом». Никто ее не слушал, люди ели, пили, смеялись и произносили тосты. Обидно!

Антон запел «Тихие пруды». От его голоса по телу побежали мурашки. Ну как можно! Он так хорошо поет! Наташа принялась себя успокаивать, что она не эстрадная певица и работает тут фоном — такова специфика. Закрылась на всякий случай, потому что полезли грустные мысли. Занята только треть столиков, посетителей мало, никому не интересно. Валерун не получит свои десять тысяч… Это много, на самом деле. Коллектив-то из трех человек и всем надо заработать! Уйдет Валерун, и некому будет играть на синтезаторе, и тогда все пропало.

Ну и ладно, все равно ничего интересного. Что фоном работать, что бегать торговать, там хоть деньги есть.

Так, чередуясь, они пропели бесплатно час, и Валерун пророкотал в микрофон:

— А теперь для лучшей женщины на земле, для любимой Аленушки в ее юбилей от любящего мужа Эдуарда!

Он запел песню, от которой у Наташи задергался глаз, потому что она звучала из каждого утюга — «Мо-ло-да-я»!

На самом деле никакой именинницы Аленушки не было, Валеруг специально так сделал, чтобы выпившим мужчинам захотелось порадовать своих дам, и они начали сорить деньгами. Накануне Валерун рассказывал, что лучше всего, когда случается поединок кошельков: кто-то топит за рок, кто-то хочет шансона, и соперники заказывают песни наперегонки. Побеждает тот, у кого больше денег.

Лабать приходится до утра, и нередко такие противостояния заканчиваются мордобоем. Вообще мордобой — частое явление в кабаке. Если кабак дорогой, как этот, и хорошо работает охрана, побоища случаются реже, зато бывают перестрелки. Всякого повидал Валерун. Если Антон и дальше захочет работать в ресторане, ему надо присматриваться, перенимать приемы, запоминать, в каком порядке лучше играть какие песни, чтобы народ быстрее разогревался.

План Валеруна сработал. Подошел бычок в спортивках, с квадратной головой и сказал, положив пять тысяч:

— Хочу песню для своей девушки. Ну, короче, для самой красивой. Для Оли. Есть про Олю?

Наташа подошла поближе, самой интересно стало, она не помнила песен про Оль, но ведь наверняка они были.

Антон растерялся, он тоже ничего не знал. Зато Валерун блеснул профессионализмом:

— Есть песня «Я болен Олей», поет группа «СерьГа», песня новая, так сказать, экслюзив.

— Это кто? — выпучил глаза бычок, покосился на поющего Антона. — Че за Серьга? Не, я не знаю, не надо. Вдруг херня.

О, клиент-мозгоед, у музыкантов они тоже бывают. Валерун вышел из ситуации гениально и просто:

— А какие песню про Олю вы знаете? Потому что, сами понимаете, я спою неизвестную песню, вам не понравится.

Бычок завис на полминуты, скрипя мозгами.

— Давай «Таганку», — махнул рукой он и удалился, гордый собой.

И прозвучала самая романтичная песня про любовь «Таганка», которую Оля, конечно же, оценит. У Наташи эта песня ассоциировалась со школой, особенно слова «погибли юность и талант в твоих стенах».

Потом заказали «На маленьком плоту». И понеслось!

«Зимний сад»? А вот вам «Зимний сад»!

«Что такое казино»? А вот что!

«Джулию» для Юленьки? Пожалуйста. В перерывах Наташа пела, то, что успела выучить: «Фраера», «Увезите меня в Гималаи».

Ну что вы такие нудные? Наташа накрутила себя, передала жажду движения слушателям, взяла микрофон:

— Эта песня посвящается прекрасной половине человечества! Давайте потанцуем!

Она специально переоделась в синее озорное платье, которое не сковывает движений. Заиграла «Девочка-ночь», и на танцпол вышли две хорошо выпившие девушки в экстремальных мини, на огромных каблуках и стали извиваться. Рядом, как коза, скакала Алена. Все, как на дискаче — стоит выйти самым смелым, и народ повалил на танцпол!

— Давай-давай! — прыгая и хлопая, кричала Наташа во время проигрыша. — Смелее! Расслабляемся, двигаемся!

Ее глаза горели, энергия так и фонтанировала. Валерун скакал за синтезатором, аж вспотел. Даже заядлый рокер Антон притопывал.

О, как они скакали! И молодые, и зрелые, и почти бабушки, увешанные цацками. Блики стробоскопа слепили, и Наташа смотрела в пол.

Пошли танцевальные композиции. Как учил Валерун, их должно быть четыре-пять, чтобы девушки, желающие порисоваться, реализовались, и работающие в заведении путаны показали себя. Похоже, это вон те две ярко накрашенные девицы в мини.

За это время поступило три заказа, начался деньгопад. Народ разошелся, на танцпол вылезли мужчины, один упал, его утащила охрана, причем, скорее всего — личная.

Еще немного, и можно переходить к медлякам, пусть образовываются пары! Наташа сбилась со счета, считая выручку.

* * *

Хозяева-армяне были довольны: новые музыканты были выше всяких похвал и зажигали публику. Ашот пытался понять, как им это удается, ведь набор приемов стандартный! В нем даже профессиональная ревность проснулась: девчонка-недоучка, поющий бегемот и неформал знакомы без году неделю, а вон как на них реагирует публика.

Но он отогнал ревность, записывая каждый заказ, которых было много. Если они начнут крысятничать, пойдут вон. Сурен же радовался, сам готовый пуститься в пляс. Давид хлопал, когда не держал в руках бокал, он принципиально пил только вино.

И тут к столику подошел мужчина, невысокий, пожилой, крепкий, с лицом, изрезанным морщинами. Из черных раскосых глаз смотрел матерый хищник. Он сидел в кабинке наверху и сорил деньгами, а теперь спустился. Почему? Что-то не понравилось? За его спиной стоял мужчина помоложе, невысокий жилистый, по всему видно — боец.

— Мне нужна девочка на ночь, — сказал он прямо и просто, и положил на стол сто долларов.

— О, брат, у нас есть.

Давид подошел к клиенту и указал на двух танцующих девушек.

— Карина черненькая, Кристина блондинка. Кого предпочитаете? За сто долларов будут две на целую ночь.

— Карина, Кристина, как же, — проворчал он. — Любка и Маруся.

Развернувшись к танцполу, он сказал:

— Хочу даму, которая поет.

И положил на стол еще сотню, в это время девушка, приложив руку к груди, задушевно пела по второму кругу песню, которую он же и заказал:

— Оказалось — просто тварь… Брал на понт, тушите свет.

— Она певица, — сказал Сурен сурово. — А не проститутка.

Клиент молча отсчитал еще доллары, разложил веером, чтобы было хорошо видно: тут тысяча.

— Все еще певица?

Армяне переглянулись. Телохранитель за спиной авторитета поиграл мышцами. Мужчина уставился требовательно.

— Ну?