17

Не двигаюсь, продолжая наблюдать в зеркало. Егор глушит машину и выходит, направляется ко мне.

Зажмуриваюсь на несколько секунд, будто он от этого должен исчезнуть. Глупо, конечно.

Вертинский пару раз стучит костяшками пальцев в окно, потому что я так и продолжаю сидеть и смотреть на него через стекло. Нажимаю кнопку стеклоподъёмника, опуская прозрачный барьер.

— Я уж думал, ты решила общаться через стекло.

— Я вообще не собираюсь общаться.

— Это я понял, — будто отмахивается. — С машиной что?

— Не заводится. Ты специально ехал за мной?

— Юля, мать продала дом, и мне нужно было подписать документы. Для этого я ездил в посёлок.

Становится даже немножко стыдно за свой выпад. Вертинский вообще странно ведёт себя, как ни в чём не бывало. Или это я загоняю?

Вздрагиваю, когда щёлкает ручка на двери моей машины.

— Дверь открой.

— Зачем?

— Чтобы я мог вытащить тебя за шкирку, заклеить рот скотчем и засунуть в багажник своей машины, а потом увезти в дальние дали. А там уже по ситуации.

— Чего?!

Я как тормоз. Очевидно же, что это сарказм, но я на нём зависаю. Смотрю, а слова воспринимаю с запозданием.

— Гляну, что с машиной. Не тупи, Конфета.

Сам не тупи. И вообще… кто ему разрешал так фамильярно со мной разговаривать? Хотя, кто ему запретит.

Снимаю блокировку с двери и открываю дверцу, намереваясь выйти, но не успеваю. Егор тянет за ручку, распахивая дверь, и несколько раз щёлкает ключ зажигания.

Он так близко, что дух захватывает. Бьёт по нервам ощутимо. Такой родной и такой чужой одновременно. Одним лишь запахом с ума сводит.

— Открой капот, — выпрямляется и отдаёт распоряжение, а сам идёт к носу машины.

Нажимаю кнопку, чтобы отпустить замок. Сама сижу в авто, наблюдая, как Вертинский внимательно изучает внутренний мир моей машины, сведя брови.

А он изменился. Повзрослел внешне. Кажется, будто даже плечи стали шире. Волосы теперь острижены коротким ёжиком, а щетина на лице стала гуще. Особенно заметно вот как сейчас, когда не свежевыбритый. Да и в целом он стал крепче, жёстче, что ли. Больше мужчина, а не пацан.

Лицо тоже стало мужественнее. Между бровей едва заметная складка, взгляд почти чёрных глаз из-под тёмных широких бровей острее.

От навязчивого дурного желания подойти и просто потрогать его я даже руки в карманы прячу.

Выхожу из машины и топчусь у двери, пока Егор что-то клацает и щёлкает у меня под капотом. Хмурится задумчиво. Снимает спортивную мастерку и протягивает мне.

— Держи.

Я так же молча беру, сжав пальцы на ткани. Егор идёт к своей машине и достаёт из багажника небольшую коробку. Инструменты, наверное.

Возвращается к моей машине, извлекает какую-то железку из своего ящика и крутит-вертит что-то под капотом, измазав руки.

Дует лёгкий ветерок, и я ловлю тонкий запах от его мастерки. Едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть глаза, когда незаметно втягиваю его на полные лёгкие.

Боже, как я скучала.

Только со всеми этими ощущениями в горле начинает першить горькая обида и понимание, что это уже совсем не тот человек, которого я знала. Даже Семён это подтвердил.

Да и я уже не та.

— Поедешь на моей, эту в полевых условиях не поправить, чтобы надежно ехала. Руль не ведёт?

— Немного.

— Давление в шинах давно проверяла?

— Вообще не проверяла, — пожимаю плечами. — Ну папа возил её на ТО в начале осени.

— А сейчас конец весны, — поджимает губы недовольно. — После зимы обязательно. Уверен, у тебя и до полутора атмосфер не дотянет. Я поведу твою. Лучше бы вернуться к Семёну в сервис, мы бы с ним за два часа подшаманили её.

Вытирает руки и опускает крышку капота. Подходит ближе. Наверное, чтобы забрать мастерку.

Я хочу отказаться. Сидеть и смотреть целых два часа, как Вертинский запускает руки в мою машину, играя бицепсами — то ещё испытание. И мечтать оказаться на её месте.

Боже, Сладкова!

Даю себе мысленно пощёчину. В нашей ситуации все эти всплывающие мысли недопустимы. Тем более как для чужой невесты.

Да и с Сергеем договаривались встретиться и выпить кофе. Обсудить дату и решить, когда пойдём подавать заявление.

— Держи ключи.

Но тут мой взгляд падает на его руки, когда он протягивает ключи от своей машины. На правой от запястья и до самого локтя тонкая фиолетовая полоса. Идеально ровная, словно после хирургической операции, но я-то знаю, откуда она.

Зависаю, с трудом сглотнув. Образуется томительная пауза. Вертинский замечает, куда я смотрю, и опускает руку, а мне так отчаянно хочется прикоснуться к этому следу. Такому же, как у меня на сердце.

Смаргиваю наваждение и принимаю ключи. Разворачиваюсь и молча иду к его машине, по пути набивая сообщение Сергею, что встречу нам придётся перенести на более позднее время.

В салоне Егора машины всё пропитано его запахом. Даже голова начинает кружиться. Как же я буду следить за дорогой при такой атаке на все мои органы чувств?

Пачка сигарет возле подлокотника, рядом на переднем пассажирском рюкзак и прямо на самом сидении телефон.

Хочу сказать, о том, что он забыл его, но Вертинский уже завёл мою машину и моргает фарами, чтобы я выезжала первой.

Выворачиваю руль и выезжаю на трассу, беру направление обратно в сторону посёлка. Егор едет за мной.

Концентрация даётся с трудом. Особенно, когда начинает пиликать сообщениями его телефон, отвлекая.

Я совсем не планировала подглядывать, кто ему пишет и зачем. Меня это и не касается.

Но чисто рефлекторно скашиваю глаза на звук и вижу всплывшее вверху экрана сообщение в мессенджере от не занесённого в контакты номера.

«Егор, перезвони»

Мало ли кто это. Да и плевать мне.

Сообщения продолжают сыпаться, но я не обращаю внимания, намерено не поворачиваюсь. Но после паузы снова вздрагиваю и мельком замечаю ещё одно.

«Козёл!»

Всё понятно.

А потом уже пиликает телефон у меня. Сергей пытается узнать, что произошло, что я отменила столь важную для нас встречу. Но я занята, не отвечаю. За рулём же.

Кажется, я ничем не лучше.

— Осторожнее, придурок, тут же тачки, — Семён смеётся и бросает мяч Вертинскому обратно.

Откуда вообще в автомастерской мяч?

— Сам придурок, — тоже со смешком отвечает Егор. — Хлам на разборку, а не тачки. Особенно вот эту в утиль точно надо, — кивает на одну из машин, — а вы всё «рыжиков» подмазываете.

— Ну, её хозяин не такой мажористый перец, как ты.

Я сижу на диване, обняв коленки и положив на них подбородок, и наблюдаю за дружеской перепалкой. Внутри щемит от того, что вижу. Будто мы вернулись на два с половиной года назад.

Егор в рабочих джинсовых шортах и футболке, которые ему одолжил Звягин, они колдуют над моей машиной, загнав её на ремонтную эстакаду.

Действительно справляются за два часа, как и обещал Вертинский. Дело уже близится к вечеру, и мне снова звонит Сергей. Выхожу на улицу, чтобы ответить.

— Малыш, ну ты где? Волнуюсь.

— Я в сервисе. Машина сломалась. Ремонт уже заканчивают, скоро буду выезжать.

— Во сколько дома будешь? Я заеду.

— Не знаю. Ещё к маме надо заскочить, завтра семинар важный. Давай после пар завтра созвонимся.

Сергей несколько секунд молчит. Когда говорит, голос ровный, но я слышу нотки раздражения.

— Юля, я соскучился.

— Я тоже, Серёж. Правда. Но сам знаешь, что экономическую теорию у Виноградова лучше до пересдачи не доводить.

В ответ тяжёлый вздох.

— Ладно, увидимся после пар, — отвечает нехотя. — Позвони как доедешь.

— Конечно.

Чувствую себя отвратительно. Я ведь не обманываю Драгунцева. Но паршиво как-то после разговора.

Возвращаюсь в мастерскую. Егор, наверное, под машиной в яме что-то доделывает, потому что вижу только Заягина.

— Сём, я у тебя в подсобке зарядное от телефона забыла, когда чай пили. Поставила подзарядить, пока разговаривали, а потом сняла телефон и уехала. Заберу, ок?

Говорю Звягину и направляюсь в подсобку.

— Юль, — окликает уже почти у двери, но я уже слышу почти за дверью.

Сейчас заберу зарядное, тогда и спрошу, чего хотел.

И уже когда дверь на доводчике захлопывается за мной, замечаю, что в подсобке я не одна. В углу, над небольшой раковиной умывается Вертинский.

Футболку он снял, на шее и плечах блестят капли воды. Как раз намыливает кисти и предплечья и подставляет под воду.

Широкая спина бугрится мышцами под смуглой кожей, над низко сидящими шортами две ямки перекатываются в движении. Ровная линия позвоночника, широкий разворот плеч.

Он набирает воду в пригоршню и умывает лицо. Проводит мокрыми ладонями по ёжику волос, а потом оборачивается через плечо, всё ещё держась за раковину.

— Я за зарядным зашла, — ставлю в известность, выдёргиваю блок питания из розетки и направляюсь обратно к двери.

Но Егор, будто считывая мой внутренний страх, преграждает мне путь, упёршись рукой в косяк двери. Резко торможу, останавливаясь как вкопанная в десяти сантиметрах от его обнажённого плеча прямо перед моим лицом, замираю, задержав дыхание. Иначе оно собьётся и выдаст мою нервную дрожь. Слишком он близко. Но и отступить на шаг не позволяю себе.

Пауза в несколько секунд, а кажется, будто длится бесконечно.

— Дай пройти, — выдавливаю немного сипло. — Время позднее, мне пора ехать.

Молчит в ответ, обжигая взглядом. Говорят, в чёрных глазах не просмотреть эмоции. Это совсем не так. У тьмы тысячи оттенков. Взгляд таких глаз может излучать тепло и свет, а может огонь, как сейчас. Или лёд.

— Спасибо за ремонт, — добавляю, переминаясь с ноги на ногу.

— Спасибо в карман не положишь.

Вот тебе пожалуйста. Что за наглость?

— Могу заплатить. Скажи, сколько и куда.

— Дура? — прищуривается.

Я аж задыхаюсь от злости и возмущения.

— Я тебя не оскорбляла, Вертинский! Дай пройти!

Моё терпение лопается, и я делаю уверенно шаг вперёд, толкая обеими ладонями его в грудь. Но только впечатываюсь всем телом, едва не задохнувшись от его запаха и близости.

Он даже не пошатнулся, только усмехается. А я тут же отступаю, отдёрнув ладони. Сжимаю их в кулаки, ощущая, как горит кожа от прикосновения к его.

— Конфета, скажи, — говорит спокойно, но от такого тона мороз по коже. Или жар. Я уже теряюсь в ощущениях, — что мне мешает сейчас защёлкнуть щеколду изнутри и напомнить тебе, что я не люблю, когда ты задираешь нос и рамсишь?

Сердце в груди шарашит на такой скорости, что кажется вот-вот выпрыгнет. По позвоночнику от самой шеи и до копчика стремится какое-то электричество, сбивая работу всех органов и систем организма. В мозгу пульсирует страх, а в теле трепет.

Такая реакция пугает меня. Оно словно приёмник, ловит волну, запущенную Вертинским.

Это плохо. Это опасно.

— Может, Уголовный Кодекс? — складываю руки на груди, пытаясь хоть как-то защититься от губительной энергетики. Острю, а у самой нижняя губа начинает трястись от напряжения. — Или как минимум здравый смысл?

— Шутишь? — делает то, чего я боялась — шаг ко мне. А потом ещё и ещё, оттесняя к стене. — Последнее покинуло меня в момент, когда ты пьяная попросила стать твоим первым.

Хлещет правдой и воспоминаниями. Ведь с этого всё и началось — с моей просьбы. Друзья не должны трахать друзей. Но тогда я эту истину просмотрела, и дальше всё покатилось к чертям.

Меня ведёт от его голоса. От запаха и близости обнажённой кожи. Голова начинает кружиться, а ноги слабеют. В груди становится горячо, когда его пальцы ложатся на мои губы. Сминают их, раздвигают. Егор наклоняется близко, его губы в миллиметрах, но не прикасаются. Вместо этого он чуть надавливает на мою нижнюю губу, вынуждая разжать зубы, и касается пальцем кончика моего языка.

— Можешь сколько угодно брыкаться, Юля, но тебе некуда деваться. Я не отпущу. Даже не надейся.

Мотаю головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и тут как раз звонит телефон.

— Мне жених звонит, — говорю с вызовом.

В тёмных глазах проскакивает вспышка, а на скулах мышцы приходят в движение.

— Этот хер тебе не жених. Забудь.

— Это не тебе решать, — мой телефон замолкает.

— Хватит, Конфета. Я помню твоё сообщение. Я устал ждать.

В дверь раздаётся стук, и я, воспользовавшись тем что Егор отвлекается, проскальзываю под его рукой, бросаюсь к двери и дёргаю её на себя. Вылетаю под удивлённый взгляд Семёна и быстрым шагом иду к машине. Хорошо, что сегодня после обеда в мастерской никого больше нет.

Мою машину Заягин уже выгнал на площадку. Падаю за руль и завожу. Вряд ли Вертинский побежит за мной полуголый, но кто его знает. Хочу скорее убраться отсюда.

Еду быстро, и только минут через пять понимаю, почему машина пищит всё громче и громче. Я не пристегнулась.

Дура! Мало мне одного раза собирать себя по кускам?

Съезжаю на обочину и пристёгиваю ремень. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь привести сердцебиение в норму.

Меня клинит на нём. Так нельзя. Он обидел меня, оставил. Это просто реакция тела. Это ведь нормально — желать физической близости, испытывать волнение. Но у меня есть мозг, чтобы контролировать это, не поддаваться на губительные эмоции. А физиология… Я буду решать, а не моё тело. Просто его разбудили, а потом законсервировали. Сначала в боль, а потом в одиночество.

Но хватит. Это пора исправить. Тогда меня не будет так шторомить при приближении Вертинского.

Беру телефон и пишу сообщение Сергею.

«Еду домой. Придёшь вечером?»