26

— Егор… — со стоном выдыхаю его имя, когда сладкий спазм сковывает тело, заставляя выгнуться в спине.

Выдох получается столь резким и мощным, что отдаёт болью в груди. Егор с каким-то отчаянием сжимает меня сильно в объятиях, резко толкается и тоже замирает, дыша надсадно.

После случившегося мы всю дорогу до его дома молчали. Даже в лифте. А едва оказались за закрытой дверью квартиры, как Вертинскому будто крышу сорвало. Он набросился на меня прямо в прихожей. Целовал так исступлённо, что, казалось, если перестанет, не выживет.

Раздел быстро и взял прямо стоя у двери. Дикий, бешенный, снёс мою реальность, заставив кричать от сильных глубоких толчков.

В первый раз. А потом унёс в спальню и долго-долго ласкал, подчинял уже мягко и сладко, пока меня не сокрушил ещё один сумасшедший оргазм.

— Ты помнишь, что я люблю тебя? — прошептал прежде, чем меня унесло.

И это были его первые слова с того момента, как мы оставили корчиться на обочине в пыли Драгунцева.

Ответить я не успела, но делаю это сейчас, едва ко мне возвращается возможность внятно мыслить и говорить.

— Помню. А ты? Ты помнишь?

В ответ Егор просто прижимается своими губами к моим, всё ещё оставаясь во мне.

Потом мы долго лежим, обнявшись. Обнажённые и, наконец, спокойные. Нам хорошо.

— Прости, что не прислушалась к тебе, — говорю, когда сердечный ритм приходит в норму.

Лежу головой на его плече и вывожу пальцем узоры на широкой сильной груди.

— Ты был прав, они оба ненормальные. Спасибо, что успел. Если бы не ты…

Вслух даже не произношу. Сергей действительно был не в себе. Вопрос, а был ли он вообще за эти полгода в себе? Или просто умело контролировал злость и ненависть на Егора, но обращённую на меня. А сегодня этот контроль сорвало.

— Тебе спасибо, что смогла тормознуть меня. Как подумаю, что он хотел сделать с тобой… Не знаю, когда бы я остановился.

Вздыхаю и прижимаюсь губами к его плечу. Вдыхаю такой родной запах.

— Думаешь, он успокоится? А если в полицию пойдёт?

— И что он скажет? — фыркает Егор. — Что похитил девушку и собирался её изнасиловать? Они с Розой и так его отцу репутацию подмочили, засветившись однажды в клубе. Так что если Драг попрёт в полицию, его батя помогать не станет.

Я действительно была слепа по отношению к Сергею. Он не ягнёнок, отнюдь. Расчётливый, избалованный мажор, плюющий на чувства остальных — вот кто он.

Ведь так мне и сказал, что к такой как я в жизни бы не подошёл. А я ещё и удивлялась, не могла понять, чем так сильно заинтересовала такого парня.

— С Розой я познакомился в клинике, — начинает Егор, хотя я и не просила. — У неё проблемы с психикой. Биполярка или что-то типа. Кукушка, короче, не на месте. Были групповые занятия с психотерапевтами, после очередного она подвалила. Немного пообщались, а потом вечером я обнаружил её голой на своей кровати в палате.

— Вот так просто?

Внутри трепыхается ревность, режет всё острыми крыльями. Становится горячо за грудиной.

— Юль, кому-то просто, кому-то нет. Все люди разные. Роза привлекательная девушка, но мне её предложение было неинтересно.

— Ты отказал?

— Да.

— А она?

— Обиделась. Подкатывала ещё несколько раз, а потом пообещала, что я пожалею ещё, что пренебрёг ею.

Дышать становится легче. Но мне хочется прижаться к Егору ещё сильнее, чем я уже это делаю. Врасти под кожу, стать единым целым.

— И ты не пожалел?

Спрашиваю скорее из жеманства. Просто хочу ещё раз услышать подтверждение, что другая ему не нужна.

— Конфета, я тебя сейчас накажу за такие вопросы.

— Не пожалел? — повторяю вопрос и жду его взгляда.

Егор смотрит озабоченно, но потом его взгляд загорается.

— Мелкая провокаторша, — расплывается в улыбке.

— Ты обещал наказать, — говорю максимально серьёзно, но у самой уже снова дрожь внутри просыпается. Наверное, ненормально хотеть его так сильно и так часто.

— Как раз собирался приступить.

Я уже вытягиваюсь, прикрыв глаза, в ожидании, что Егор сейчас накроет меня своим сильным телом. Но этого не происходит.

Приоткрываю глаза, чтобы понять почему, как встречаюсь с его потемневшим взглядом.

— Очень плохая девочка ты, Конфета. Сама напросилась.

А потом резко переворачивает меня на живот, подложив под бёдра подушку. Шлепок по заднице обжигает кожу и воспаляет желание. Я вскрикиваю от неожиданности.

Вертинский подтягивает меня за бёдра чуть выше, и одним толчком оказывается внутри. Сразу и полностью.

— О! — выдыхаю резко от ощущения наполненности.

Егор сжимает пальцами на затылке мои волосы и за два движения разгоняется на бешеную скорость.

Меня сначала шокирует такой напор, но уже спустя полминуты я ловлю его ритм и подстраиваюсь.

В таком жестковатом сексе есть своя прелесть. Когда контроль в его руках, а от меня ничего не зависит. Но вместе с тем безграничное доверие.

Смогла бы я так с Сергеем? Нет. Однозначно. Даже если бы Егор не вернулся за мной.

Потому что только с ним. Только он. Я не ошиблась тогда, попросив стать его моим первым.

Кончает он сильно сжав мои плечи, на последних самых глубоких толчках сталкивая в оргазм и меня, а потом обрушивается сверху.

— Интересно, нам когда-нибудь надоест? — спрашиваю, переводя дыхание.

— Не уверен, — усмехается Егор и скатывается с меня, придерживая презерватив. — Я буду трахать тебя каждый день, Конфета. Даже не надейся на передышку. Тебе эти два года отрабатывать и отрабатывать.

Теперь приходит мой черёд усмехнуться.

— Это кто ещё кому отрабатывать будет.

Егор всё-таки натягивает трусы, приоткрывает окно и закуривает. Я заматываюсь в простыню, иду на кухню и возвращаюсь с двумя кружками чая. Усаживаюсь на подоконник, а Егор становится рядом. Кладёт мне подбородок на макушку и обнимает. Просто смотрим в окно.

Весна уже вот-вот уступит место жаркому лету. Май — прекрасное время. Даже запах особый — майский.

Не знаю почему, но у меня всегда в голове откладывалось то, что происходило в конце весны, и всё это будто пахло маем.

Вот и сейчас — наш с Егором особый момент. Майский. Наполненный особым запахом. Знаю, что и он запомнится мне.

— Завтра поедешь со мной к отцу? — спрашивает Егор. — Он хочет познакомиться ближе.

— Неудобно, — смущаюсь. — Особенно после последней встречи, на которую я пришла… с другим.

— Ничего, Юль, папа в курсе нашей ситуации. Рано или поздно вам всё равно придётся общаться.

Пожимаю плечами. Он прав, что сказать.

— Кстати, — Вертинский берет одной рукой свой телефон со столика рядом, что начал вибрировать. — Твоя мать мне звонит.

Как бы я ни была обижена, понимаю, что рано или поздно нам придётся поговорить. Всем нам.

— Не бери трубку, не хочу с ней сейчас разговаривать, — сажусь на кровать и обхватываю коленки.

— Юль, всё равно придётся, — Егор садится рядом и обнимает меня за плечо.

Машу рукой, отдавая решение на его волю.

— Здравствуйте, тёть Оль, — Вертинский принимает вызов.

Он внимательно слушает, что говорит ему моя мама, не перебивает и ничего не отвечает. Я слов разобрать не могу, только слышу её голос.

— Заедем через час.

Вертинский отключается, а я поднимаю на него обескуражено глаза.

— Собирайся, твоя мама ждёт нас на ужин.

Смотрю на него с немым укором.

— И не смотри так, Конфета. Это надо решить.

— Они сделали мне больно, Егор. Причинили мне свою любовь, а я об этом не просила, — начинаю злиться. — Неужели ты готов их простить? А если бы мы не встретились снова?

— Юль, — снова обнимает за плечи и прижимает к себе, — встретились. Я бы всё равно больше не выдержал. А родители… они, как минимум, подарили миру тебя. Мы попробуем их простить, ок? Иначе, идти дальше свободно не получится.

Наверное, он прав, но мне ещё слишком больно от предательства близких мне людей. Я люблю родителей, но они переступили черту.

— Не знаю, Егор, смогу ли.

— Попробуем?

— Хорошо.

С ним я готова попробовать. Как минимум буду знать, что попыталась.

Мы собираемся и через сорок минут выезжаем. Я чувствую, что внутри меня собирается чёрная туча. Хуже бы не сделать. Но потом смотрю на Егора и мрак отступает, внутри проясняется.

Звонит в дверь тоже Вертинский, пока я мнусь за его спиной, натянув рукава толстовки и обхватив себя руками за плечи.

Дверь открывает отец, за ним появляется мама. Видно, что она очень волнуется, комкает в ладонях кухонное полотенце.

Родные лица. Сердце ускоряется, внутри меня борьба. Хочется и обнять, и разругаться в пух и прах.

— Здравствуй, Егор, — отец протягивает Вертинскому руку. — Привет, дочь.

— Добрый вечер, Николай Николаевич, — отвечает Егор спокойно, но довольно холодно.

И за это ему спасибо, что не делает вид, будто ничего не произошло. Потому что это не так. Они нам обоим причинили сильную боль.

— Входите, дети, — говорит папа, — приглашая в квартиру.

Я беру Егора за руку. Если честно, мне хочется убежать отсюда. В груди клокочет обида, уж слишком она ещё свежа.

Но Вертинский сжимает мою ладонь и уверенно входит, глядя на папу прямо и открыто.

— Мы просим у вас прощения, дети, — говорит папа. Вижу, что он волнуется — венка на лбу у него пульсирует быстро. — Мы допустили ошибку. Грубую и жестокую, и нам с Ольгой очень жаль. Правда, очень.

На последних словах у папы голос хрипит и он смущённо покашливает в кулак, а вот мама за его плечом умывается слезами и молчит.

У меня сжимается сердце от их искреннего раскаяния и слёз, но обманутая маленькая девочка внутри по прежнему обижена и разочарована.

— Юль… — тихо всхлипывает мама.

Но я всё равно не могу пересилить себя и обнять её. За меня это делает Егор. Он приобнимает маму за плечо, чуть сжав, а она уже обхватывает его за шею.

— Прости, наш мальчик, — всхлипывает она.

— Ладно, тёть Оль, наладится как-то. Ну не плачьте.

— Пойдёмте уже к столу, — мама отстраняется и вытирает слёзы, — а то всё остывает же.

— Для этого и приехали, — шутит Вертинский, и обстановка немного разряжается.

Мама судорожно, но с облегчением выдыхает и улыбается, взглянув на меня. Я пока предпочитаю не взаимодействовать. Родители понимают и не настаивают, сконцентрировавшись на Егоре. Спасибо им за это.

Проходим в гостиную, где мама накрыла стол. Кухня всегда была её полем для творчества, но сегодня, уверена, она особенно постаралась.

И так хочется нежно обнять её, отблагодарить, вытереть слёзы на любимом лице, как буквально несколько дней назад, но внутри будто кто по тормозам бьёт, напоминая, что за два года она не раз видела мои слёзы и утереть их правдой не спешила. Я не особо с ними делилась, было так горько, что погружать в это ещё и родителей я не хотела. Но ведь она моя мама! Она видела всё и понимала. О чём думала? Что само как-то рассосётся?

Подавив тяжёлый вздох, я сажусь на диван рядом с Егором у стола, ощущение будто не он пришёл к моим родителям, а я к его — настолько скована.

Папа предлагает вино или что-то покрепче. Егор отказывается, а я очень даже не против. Может, хоть немного отпустят эти клещи обиды, вцепившиеся в душу.

Мама с папой расспрашивают Егора о том, чем он сейчас занимается, закончил ли образование, чем интересуется и как планирует жизнь. Это не выглядит как собеседование, скорее просто интерес. Не знаю, что сейчас чувствует мой Вертинский, какого ему, зная, что натворили мои папа и мама, но он разговаривает с ними вполне открыто и дружелюбно.

Он с самого детства прибегал к нам, рос у них на глазах. Приходил к папе в гараж, что-то не раз помогал в саду, по многим вопросам спрашивал совета. А сколько раз мы вместе завтракали или ужинали. Мама всегда готовила на одну порцию больше, всегда учитывала соседского мальчишку, который, слыша запах пирога, обязательно забегал за какой-нибудь мелочью, но обязательно был усажен за стол.

Мама тоже участвует в разговоре. И Бублик, конечно, тут как тут, куда уж без этого вездесущего проныры.

Удивительно, но он даже не залаял на Егора, хотя эта милая собачка превращается в демона ада, завидев незнакомого человека, особенно мужчину. А тут выскочил и скулит, просит погладить и пожертвовать ему что-нибудь из тарелки.

А потом и вовсе набирается наглости и запрыгивает Вертинскому на колени.

— Бублик! — всплескивает руками мама. — Ну что за наглец! А-ну иди на своё место!

Пёсик прижимает уши и виновато смотрит на маму, а потом на Егора, но уже с надеждой.

— Давай, дружище, хозяйку надо слушать, — смеётся тот, а потом поворачивается ко мне и говорит: — Надо и нам завести собаку. Что думаешь?

— Я люблю собак, — но Егор это и так знает. — Но ей будет непросто жить на два дома.

— Это да, животное так мучать нельзя, — выдаёт задумчиво, а потом смотрит на меня и так же серьёзно продолжает. — Придётся съехаться. Вы же не против?

Последнюю фразу уже адресует родителям, те одновременно говорят, что только за, а я зависаю. Так неожиданно. Он ведь… только что предложил жить вместе.

— Если, конечно, Юля хочет, — добавляет папа и все трое поворачиваются ко мне.

— Мне нравятся спаниели, — отвечаю, ощущая, как внутри разливается тепло.

Мышцы спины расслабляются и я… улыбаюсь. Наконец искренне и с лёгкостью.