Глава 9

Два дня прошли в режиме восстановления. Я старался не нагружать ногу, двигался аккуратно и большую часть времени читал. Из дневника Энтони узнал, что обычно лишь один из пяти пилотов воздушных шаров соглашался пройти через облако, и тот совершенно отбитый, каким был и в жизни, за что, собственно, и поплатился.

— Пожалуй, Федор Конюхов согласился бы рискнуть, — подумал я, — Но раз еще не прилетел, значит, жив старый чертяка.

Как оказалось, белый кристалл здесь давал смотрителю невесомость. Такая вот адаптация к жизни среди облаков, вероятно, чтобы впоследствии добывать кристаллы самому и перемещаться между островами. Но эта адаптация имела и существенный дефект: без балласта и руля смотритель превращался в гелиевый воздушный шарик со дня рождения и бесконтрольно улетал в небеса.

— Чудная всё же эта магия!

Мне вспомнился парень на шаре, который рассказал об адаптации керосина к газу. А что, если корабль адаптировать к такому полету?

Через окно виднелся конец грот-мачты когга, качающегося на волнах сразу за утесом. Мечта перестроить его под управление одним человеком или хотя бы двумя казалось теперь нереальной, а мысль о том, чтобы он полетел, как летучий Голландец, совсем уж детской.

Зеленый кристалл почти перестал светиться, возвещая о полном восстановлении кости, но наступать на ногу было боязно. Я сидел возле окна и играл на губной гармошке «Темную ночь» Марка Бернеса. Несколько нот просвистывали из-за сломанных язычков, но общую картину это не портило.

На вершине утеса гнездилась новая семья чаек. Боцман всё порывался на них поохотиться, но был заперт дома.

— Какая-то грустная музыка! Скучная! — донеслось от воды. Мирель выбралась на камни, чтобы погреться на солнце.

— Не нравится — не слушай! — парировал я, защищая народную песню. — Придумай лучше! — и стал играть громче.

— У нас и так лучше! Не веришь⁈ — русалка пренебрежительно фыркнула.

— Лучше Марка Бернеса? — это звучало как вызов. — А ну покажи!

Я передвигался уже без костыля и шины, но прихрамывал, стараясь переносить вес на здоровую ногу.

Дырявая скрипучая дверь отворилась, выпуская меня на спарринг с русалкой в музыкальном поединке. Я пока носил лишь один сапог, второй пал смертью храбрых, а до ящиков с одеждой так и не добрался, как обещал Мирель, за что она держала на меня обиду.

— Ты даже одеться не можешь по-человечески! — встретила она меня укором. — Сапог один и музыка скучная!

— Сама ты скучная! — у меня не было ни повода ни желания злиться на эту девчонку. Уж сколько сорванцов я видел за свою жизнь, которые и окна били, и цветы топтали, и собак гоняли. Вот на таких нужна управа да хороший ремень.

— Слушай вот эту, — я уселся на валун и заиграл песню «В землянке», надеясь, что уж она-то растопит холодное русалочье сердце.

Музыка полилась, беря за душу и навевая воспоминания, дед очень любил эту песню, будучи фронтовиком. На словах «А до смерти четыре шага» захотелось плакать, но меня прервал голос Мирель.

— Всё? — она сощурила глаза и явно ждала, когда закончится песня.

— Нет, не всё! Что за бесцеремонность?

— Ты спросил, есть ли у меня песни, а сам опять начал играть свою тягомотину.

В данном случае назревал конфликт не только поколений и видов, а уже миров.

— Твоя правда, внимательно слушаю, что там у тебя за народное творчество, — я опустил руку с гармошкой и приготовился внимать.

Мирель закрыла глаза, как ученик на экзамене, открыла рот и… кашлянула. Теперь уже я сощурил глаза, девушка немного стушевалась.

— Давно не пела, что ты уставился! У нас это рождается глубоким сосредоточением.

— Жду, жду.

Петь на публике всегда волнительно, ее срыв понятен.

И тут чарующий голос заполнил мое сознание. Я перестал слышать шум океана и в какой-то миг даже видеть сам океан, в поле зрения осталась только Мирель. От нее исходили нежно-лиловые волны, а сама песня имела чудесную мелодию. Я начал мычать эту мелодию, подпевая, потом зевнул и… сполз с валуна. Веки налились тяжестью.

В этот момент Мирель замолкла и окатила меня водой.

— Ап-аха! — я рывком втянул воздух и дёрнулся, как ошпаренный. — Черт, что это было⁈

— Вот так всегда! — она расстроенно пожала плечами — Все засыпают, а я так стараюсь!

— Это прекрасная песня, и поешь ты волшебно, — придя в себя и смочив лицо, похвалил её.

Щеки Мирель покраснели.

— Правда?

— Честное слово! Но, кажется, это часть твоего природного оружия, я прав?

— Да, это правда. Никто не дослушивает, а у песни, между прочим, очень красивый конец.

— Обещаю, как-нибудь дослушаю, если не усну.

— Уснешь, — уныло сказала Мирель — Иначе какое это оружие?

— Уверен, в этом мире найдётся антидот и вашему пению. Из того, что я успел понять, на каждую магию здесь обязательно есть своя нейтрализующая, так что как только её отыщем, устроишь мне концерт.

— Спасибо, — русалка грустно улыбнулась. — А твои песни… Знаешь, они на самом деле красивые, просто меня злит, что ты можешь их играть сколько угодно, а от моих все засыпают.

У меня возник другой вопрос.

— Стой, а это могло сработать с пиратами? — мне показалось это логичным.

— Я пыталась, но никто не услышал меня из-за грохота снарядов. А еще кулон… Он лишает меня этой способности.

Теперь я знал, что Мирель даже снимала кулон на башне, став на время беспомощной, чтобы мне помочь, но потом выбрала заряжать пушку, чтобы не тратить драгоценные секунды.

— А если заткнуть уши, можно укрыться?

— Можно, — она вздохнула, тема пения явно была для нее не самой приятной. — Природа создала эту способность для охоты на животных, а не на людей, — добавила русалка.

Я еще немного поиграл Бернеса, Мирель уже не реагировала так остро и слушала, покачиваясь на волнах. Из маяка вышел Боцман, привлеченный то ли музыкой, то ли криком чаек, зевая так, словно пение Мирель подействовало и на него.

— Пора бы ему рыбы наловить, — я положил гармошку в карман и, аккуратно перешагивая через особо острые камни, сходил за удочкой. По возвращении устроился недалеко от Мирель, чтобы не зацепить ее крючком. Закинув наживку, уставился на поплавок, но спустя несколько минут, ведро по-прежнему пустовало.

— Странно, обычно стайками прям ходят, — поплавок дрейфовал без намека на жизнь. — Мирель, а что с рыбой? Где она вся?

— Ушла на нерест, лето же, — развела руками русалка. — Неделю придется ждать.

Да уж, ситуация складывалась неприятная. Если для меня еды было предостаточно, то кота кормить рисом, хлебом и солониной как-то не с руки, а тунца жалко. Разве что акула?

Прихрамывая, я пошел на облачный маяк, отодвинул дверь-крышку погреба и спустился внутрь.

— А-а-а-ас-с! — камень обжег голую ступню, которая едва не прилипла к ступеньке, как язык к металлической трубе. — Мирель права, надо порыться в сундуках, хотя бы сапоги найти.

Через несколько минут я уже стоял на кухне с замороженным акульим стейком. Отрезав тонкий ломтик, подержал его минуту под водой для разморозки.

— Кыс-кыс-кыс! — позвал через окно кота, который неотрывно смотрел на океан с берега в надежде на скорый перекус. Боцман, рыба на нерест ушла, не жди!

Кот послушно посеменил ко мне на кухню.

— Держи деликатес, японцы дорогущий суп из такого варят.

Кот подскочил к белой полоске, подергал носом и отпрянул на метр.

— Что не так? Тунца не дам, даже не проси.

Наверное, усатому не понравился запах, а не вкус. Может, моя акула испортилась?

Я поднял кусок и понюхал.

— Господи! — с трудом подавил рвотный рефлекс, теперь отлично понимая кота. Тяжелый запах аммиака ударил в нос. — Как же японцы это едят⁈

Мне помнилось, что и Боцман мусолил кусок хвоста. Или он его не ел, а просто, унес замороженный и бросил где-то, поняв, какая это гадость?

Первая мысль подначивала избавиться от этой дряни как можно скорее, вторая — японцы! Если кто-то ест и не давится, то, наверное, есть способ избавиться мясо от тошнотворного запаха мочевины. Может, специи какие или варка? За информацией отправился к системе. Открыл «Инвентарь», нашел «акулье мясо».

Крылатая акула.

Содержание мочевины от 2% до 2,5% от общего веса мяса.

Статус: Непригодна в пищу.

Для устранения мочевины рекомендуется вымачивание в лимонной кислоте.

1 лимон на 1 литр пресной воды.

— Совсем другое дело!

Сразу отправился готовить раствор. Набрал воды, выдавил пару лимонов, замочил стейк.

— Ну, брат, — кот смотрел на меня в ожидании порции, — теперь часа полтора ждать, но зато получишь хорошее мясо без костей.

Убирая со стола выжатые до состояния скомканной газеты лимоны, обронил несколько косточек на пол.

— Хм, — я поднял с пола семечки, — может, в землю вас?

Аккуратно снял с одной косточки белую кожурку, оставив коричневое семечко, подошел к гидропонике и сунул его в песок. Лишним не будет, а если испортится, выброшу. Ещё парочку положил в карман. К слову, мои ростки уже достигли семи сантиметров, и были готовы к пересадке в грунт. Но сначала кот, потом огород, а то увязну там надолго.

Когда прошло достаточно времени, я промыл мясо и принюхался. А ведь и правда запах аммиака ушел. Облизнул палец. Зато появился кислый привкус лимона. Значит, придётся варить.

Закинув мясо в кипящую воду, проварил его минут десять и выложил на тарелку остывать. Яркий рыбный запах дал понять, что мясо стало пригодным к употреблению.

— Надеюсь, тебе понравится, — кивнул я Боцману и отправился заниматься пересадкой рассады.

Но на полпути подумал, что копать при моей травме — затея не лучшая, пожалуй, нужно сначала убедиться, завершил ли кристалл свою терапию. Поднялся в спальню, закрыл окно, погрузив комнату во мрак, и снял с ноги повязку. Зеленый камень светился слабым светом-индикатором, какой есть у всех кристаллов в состоянии покоя. Для верности я убрал его от ноги и не заметил изменений в свечении.

— Нога здорова, значит можно заниматься огородом.

Осмотр места перелома сомнений не оставил, все синие и красные ткани остались теперь лишь небольшими гематомами, которые сойдут сами со временем. Кристалл не работал, значит, лечить больше нечего.

Кроме того, свет кристалла говорил о том, что он не истощился, и эта мысль обрадовала. Мне давался еще один шанс забраться на башню и в случае неудачи сломать себе что-нибудь снова.

Слегка надавив на правую ступню, испугался, что нога вот-вот переломится пополам, но она устояла. Это был хороший сигнал, и я выдвинулся в облачный маяк, прихватив лопату с помятым концом.

— Так, это не дело, — взял молоток и подправил загнутую режущую кромку.

Ну все, теперь точно пора.

За маяком, там, где устроил погреб, приглядел достаточно места чтобы соорудить не только огород, но и небольшой одноэтажный домик. Впрочем, ночлегом я не обделен, а вот баню… Баню иметь было бы здорово!

Я разметил несколько грядок и начал копать. Красивый зеленый газон сменялся дышащим черноземом с корешками и червячками. Здесь кипела жизнь, и моим овощам явно понравится новый дом.

Внизу аккуратно отцепил один желоб с рассадой, перенес наверх и положил рядом со свежими грядками. Пересаживать всё сразу не стал, ведь если растения не приживутся, недели ожидания и мои труды пойдут коту под хвост, решил сначала понаблюдать за переселенцами.

Разбирая саженцы, я обратил внимание, какие тонкие у них корни. В земле оставались корешки перерытой травы, и они выглядели куда массивнее. Выходит, что тепличные условия лишали рассаду самостоятельности, она забывала, как вытягивать пищу из подсушенной земли, укрываться от зноя противостоять ветрам, и росла как бы на всем готовом.

— Ну все как у детей! — прошептал я и стал медленно распутывать белые нити корней.

Земля хоть и была черной и влажной после недавнего ливня, уступала постоянно сырому и пропитанному концентратом песку гидропоники. Зачерпнув песка, положил в подготовленную земляную лунку, а следующие ростки и вовсе не стал вынимать из песчаного насеста, помещая в лунки вместе с ним.

— Пусть набираются сил, привыкают.

Лимонную косточку сунул в перекопанную землю без особых церемоний.

Саженцы выглядели настолько слабыми, что первый же дождь должен был сорвать с них маленькие листья, да и палящее солнце им не лучший союзник. Я сходил в кладовую морского маяка, взял доску с частью надписи, которую принесло приливом, пару обрезков от черенка и соорудил примитивный скатный навес. От дождя и прямых лучей укроет, по крайней мере пока я не пойму, насколько живучи мои ростки.

Каждый день ступая босыми ногами по камням, которые постоянно омывал океан, я забыл, что такое грязь и пыль, облачный же маяк буквально вернул меня на землю, как бы странно это ни звучало. Одна моя нога выглядела как чумазый деревенский хулиган, а на некогда белых штанах вообще не осталось живого места.

— Мирель права, так выглядеть нельзя, я смотритель, а не бездомный.

После извлечения сундуков мы с Мирель додумались развесить большую часть вещей на просушку, но до одного руки так и не дошли, о чем теперь горько сожалел. От него исходил явный запах плесени, что бы там ни хранилось, всё, скорее всего, пропало, но проверить содержимое все же стоило.

Задержав дыхание, я начал перебирать вещи одну за другой, полностью покрытые бело-зеленым налетом с тяжелым затхлым амбре, пока не наткнулся на старый темно-зеленый сюртук с золотыми пуговицами, покрытыми солью. На нем вообще не оказалось плесени кроме нескольких белых полос в районе складок, которые без следа исчезли, стоило потереть их пальцем. Весил этот предмет тоже прилично для куртки.

Я принюхался, от сюртука исходил довольно приятный сладковатый аромат пчелиного воска.

— Хм-м, вощеная куртка. Недурно!

Мне по наследству от прошлого смотрителя достался неплохой дождевик, но эту вещь стоило сохранить, ей не было сносу. Если однажды отправлюсь в плавание, возьму с собой.

Испорченные вещи решил сжечь в печи, чтобы не множить грибок. Жаль, на доглядел. В другом сундуке находилась только женская одежда, и по тому, как аккуратно все уложено, мне стало понятно, чьих это рук дело. Осмотрев содержимое остальных, я нашел-таки себе сапоги, но значительно уступающие капитанским. Эти оказались на размер больше и не такие удобные, но хоть не босиком шлёпать, и на том спасибо.

Перебрав с десяток платьев и курток, наткнулся на штаны, сшитые из сурового льна и непривычно широкие в бедрах, но стоило мне сделать в них пару шагов, как я оценил эту свободу. Ткань мягко струилась, нигде не терла и не сковывала движений, позволяя легко приседать и высоко поднимать колени. Спереди вместо жесткой ширинки красовался откидной матросский лацбант, застегнутый на массивные костяные пуговицы по бокам. Когда моряк падал в воду, этот клапан позволял сбросить тяжелые брюки одним рывком пальцев. Парусина едва уловимо пахла сосновым дегтем от плотных заплат, наглухо вшитых в местах колен и пятой точки. В таких не страшна ни огородная грязь, ни сырость, ни даже въедливая морская плесень. Кроме того, штаны мне нравились своим цветом, черные, как сама ночь.

— Ай, хороший улов! — я присвистнул и пошел хвастаться русалке обновой, по пути взглянув на часы, фиксируя время ужина.

— Что за ерунда⁈ — секундная стрелка дергалась между делениями, а часовая показывала восемь утра, хотя солнце уже перевалило за зенит.

Настроение немного подпортилось, я решил проверить акулье мясо, чтобы убедиться, что хотя бы коту есть, чем перекусить. Вероятно, Боцман и сам хотел это узнать, потому что стейка на столе не оказалось. Чавканье и злобное урчание привели меня под кровать.

— Ага, значит, съедобно, — в темноте горел один глаз, и недовольно шипел на меня — Всё-всё, не отвлекаю! А мог бы и поделиться.

Я оставил кота в покое, положил на стол часы, достал масленку, маленькую отвертку и… услышал сигнал радара.

— Ну кого там еще принесло⁈ — поднялся в фонарную, осмотреться.

Судя по скорости, небольшое парусное судно двигалось в сторону маяка. Я успел заварить себе кофе, оторвать ломоть хлеба и вернуться на галерею с подзорной трубой.

— Что ж ты так тащишься-то! — сказал я, жуя пористый мякиш, и приложился к окуляру.

С борта мне махал человек.

— Да ладно! Быть не может!