Глава 22

Лучше бы меня разбудил аромат пирога!

Жуткая вонь плотно наполняла комнату, и моё лицо исказилось в гримасе отвращения, а нос сморщился, пытаясь отфильтровать воздух. Сделать полноценный вдох казалось просто физически невозможным. Пытаясь не обращать внимания на вновь разыгравшуюся мигрень, спустил ноги с кровати, нащупывая сапоги, но вместо жёсткой подошвы стопа приземлилась на что-то мягкое. Возмущённый крик Боцмана заставил открыть глаза.

От неожиданности я ахнул, непроизвольно сделав глубокий вдох, и чудовищный смрад, воспользовавшись моей оплошностью, мгновенно заполнил лёгкие, сдавив горло. Следующую минуту комнату и меня сотрясал надрывный кашель. Я нащупал на спинке кровати рубашку, скомкал её в тугой ком и плотно прижал к лицу, дыша через несколько слоёв ткани короткими осторожными глотками.

Что вообще происходит?

В висках застучало, голова пригрозила вот-вот закружиться от недостатка чистого кислорода. В фонарной стояла мёртвая тишина, никаких тревожных сигналов от систем Маяка не шло. Ясно, подниматься наверх не имеет смысла, панель ничего не покажет, источник вони — не результат поломки.

Вцепившись в перила, отправился на поиски. Преодолев первый лестничный пролёт, успел уже как следует распробовать этот запах, приторный привкус сладкой гнили. Он был настолько осязаемым, что казалось, его можно соскребать с языка. На втором этаже моя выдержка окончательно сдала. Не доходя пару ступеней до конца пролёта, я просто перемахнул через перила, спрыгнул вниз и рванул к ближайшему окну. Ставня со звоном отлетела, запустив порыв ветра. Никогда ещё обычный морской воздух не казался таким живительно свежим. Несколько минут я просто стоял так, жадно втягивая кислород и приходя в себя. Когда пульс немного выровнялся, решился вернуться в коридор, чтобы продолжить поиски.

Боцмана, который уже успел оправиться от моей внезапной атаки, ожидал завтрак, дежуря возле миски. Кот как ни в чём не бывало сидел у холодной печи и требовательно поглядывал то меня, то на свою пустую посудину. Рыжий с завидной невозмутимостью вылизывал лапу, и этот невыносимый смрад его, судя по всему, вообще не беспокоил.

— Смотри-ка ты! — пробубнил я сквозь ткань рубашки. — И носом не ведёт! У-у, жук!

С каждой ступенькой, запах становился всё более едким, вызывая резь в глазах. Ступив на холодный пол первого этажа, я пошарил глазами, делая короткие поверхностные вдохи. Канаты, ржавые железные бугели, остатки парусины, одинокий ботинок и… тут картинка сложилась. В дальнем углу, в тени, стояла деревянная бочка.

— Гидропоника!!!

Видимо, пока я занимался другими делами, субстрат перешёл в стадию активного гниения. Подходить к этой посудине было по-настоящему страшно, казалось, что концентрация газов там способна вырубить и коня. Несмотря на распахнутую входную дверь, духан здесь достигал такой насыщенности, что хоть топор вешай…

Впрочем, обдумывать план дальнейших действий лучше на улице. Я пулей вылетел из Маяка, наконец отнял от лица свой «противогаз» и шумно втянул ртом воздух. Затем ещё и ещё раз. На утёсе, чуть поодаль, с ноги на ногу переминались чайки, ветер поднимал их белоснежные перья, заставляя балансировать даже сидя. Шум океана и запах мокрых водорослей немного прочистили голову, но расслабляться было нельзя. Если не выставить эту дрянь за дверь прямо сейчас, башня на годы превратится в газовую камеру.

Обмотав рубашку вокруг лица в три слоя, затянул рукава тугим узлом на затылке. Дышать стало вдвое тяжелее, но это, по сравнению с тем, что меня ожидало, казалось малой жертвой. Для начала требовалось убрать так называемый «гнёт», тяжёлый валун, который придавливал доски, изображающие крышку. Камень оказался влажным от конденсата и чертовски неудобным для захвата. Обхватив его шершавую поверхность, резким движением сдёрнул его с бочки. Валун с гулким стуком упал на пол, выбив искру и подняв облако серой пыли. Следом полетели доски перекрытия, которые уже успели разбухнуть от влаги и почернеть по краям. Стоило убрать последнюю преграду, как из бочки вырвался такой плотный столб испарений, что мир перед глазами поплыл.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — истошно завопил я, но не от боли, а от запредельного омерзения. Эхо заметалось по лестничным пролётам, прошив Маяк до самого фонаря. Упёршись плечом в дубовые клёпки, я поставил бочку на ребро и начать катить, как огромное неуклюжее колесо. Центр тяжести постоянно смещался, жижа внутри переливалась с гулким хлюпаньем, заставляя всю конструкцию вихлять из стороны в сторону. Перекатываясь через порог, эта проклятая посудина поползла в скользких пальцах и соскочила на камни, плеснув густым содержимым мне прямо на грудь, штаны и голые руки. Воздух снова огласил мой крик ярости, чайки на утёсе испуганно встрепенулись и с диким гомоном взмыли в небо. По коже пополз тошнотворный холод. Вонь стала почти осязаемой, будто меня заперли в тесном гробу с разложившимся трупом викинга.

— Это вам за то, что не молитесь! — стискивая зубы так, что заныли скулы, я из последних сил дотолкал свой чёртов груз до дальней стены Маяка, подальше от входа.

Бросив бочку как есть, я, не медля ни секунды, припустил к берегу, туда, где у камней на привязи покачивалась шлюпка, и с разбегу, даже не снимая ботинок, плюхнулся в ледяную воду. Мой страх перед глубиной в этот миг не имел значения. Если не утону, то помру от удушения, а так хотя бы был шанс.

Я зацепился за борт лодки и ещё немного побултыхался, затем, выбравшись на берег, выжал свои изорванные взрывом и копьём штаны и поймал себя на неожиданной мысли. В этой утренней катастрофе имелся небольшой плюс: мерзкий субстрат напомнил, что его пора перемешать. Ещё день-два в закрытой бочке, и процесс ферментации окончательно превратил бы ценное удобрение в ядовитую массу, которую пришлось бы только вылить в океан.

Ядовитый запах буквально въелся в поры, морская вода не смогла до конца его вытравить, но рубашка, завязанная на лице, вымокла так, что почти перекрывала доступ смраду. Вооружившись корягой, я подошёл к бочке, погрузил её в жижу и принялся мешать. Мясо почти полностью разложилось, превратившись в густое жирное месиво, и пришлось прилагать немалые усилия, чтобы провернуть его в бочке. Субстрат сопротивлялся, пузырился, то и дело выбрасывая новые порции зловонного газа.

— Норма-а-ально! Но не на того напал, — я решительно уважал стремление этого кита мстить за свою преждевременную кончину. Сделав десяток энергичных оборотов и убедившись, что масса стала однородной, накрыл бочку почерневшими досками и вернул на место валун.

Ну вот, пускай доходит на солнце подальше от нас.

А теперь первым делом мыться!

Распахнув настержь дверь и все окна на Маяке, я битых полчаса оттирался жёсткой мочалкой и китовым мылом, стирая запах (какая ирония!) китового мяса.

Наконец Боцман получил свою порцию рыбы и теперь довольно щурился в углу, а я, прислонившись к косяку и глядя на океан, заканчивал завтрак, дожёвывая сухую лепешку. Проходя мимо зеркала, остановился рассмотреть ссадину на лбу. Края уже начали подсыхать, стягиваясь тёмной плотной корочкой. Воспаление мне не грозило, заживёт быстро, если не носить треуголку.

Раз уж гидропоника так активно напомнила о себе, стоило заняться подготовкой лотков для рассады, мачты уже давно дожидались своего часа. Но сперва топливо, потом грядки. Маяк требовал энергии, а мои запасы таяли с пугающей скоростью.

За прошедшие солнечные дни брёвна просохли идеально. Я взял топор, проверил пальцем заточку и направил первый удар точно в середину мачты, чтобы разделить её на две поменьше. Привычная работа возвращала ощущение деревни, семейного уюта, будила воспоминания о дедушке с бабушкой. В городских муравейниках это чувство быстро теряется, сменяясь суетой, выхлопными газами, счетами за электроэнергию, соседскими склоками и отчуждением, изоляцией. Топор ходил легко, отделяя ровные щепы и увесистые чурки.

Никаких сучков, никакой гнили, отличный материал!

Через два часа интенсивного махания половина мачты превратилась в аккуратную гору дров. Поленья со стуком сыпались друг на друга, образуя внушительную кучу. Набрав полную охапку и чувствуя приятную тяжесть в плечах, я отнёс первую партию к печи. На первое время этого хватит. Подкинул пару свежих полешек в разогретую топку, огонь весело затрещал, поедая сухую древесину. Короткая передышка закончилась, пора возвращаться ко второй мачте и готовить лотки под будущую зелень.

Чайки успокоились и вернулись на утёс, продолжив топтаться на небольших травяных лужайках среди камней.

Работа с мачтой требовала точного расчёта. Проблема заключалась в геометрии: мачта была конусообразной, и у самого основания её диаметр достигал добрых пятидесяти сантиметров. Такой массивный тяжеленный «пень» под зелень не годился, слишком много лишнего веса и объёма, зато в быту такая заготовка на вес золота, из неё выйдет отличная опора для верстака или табуретка. Верхушка же напротив, слишком узкая и хрупкая, просто треснула бы при попытке выбрать середину.

Я отмерил от середины четыре куска примерно по полтора метра каждый, самый подходящий размер для грядок. Очертил угольком границы будущих выемок, наметил глубину под песок и субстрат, перехватил топор поближе к лезвию и начал аккуратно выбирать древесину. В разные стороны с сухим шелестом полетели мелкие пахучие щепки, свежий запах смолистого дерева окончательно вытеснил из памяти утреннюю вонь.

Тем временем, закончив завтрак и, видимо, успев вздремнуть, на порог вальяжно вышел Боцман. Он сел, смешно жмурясь от яркого солнца, поводил носом и вдруг замер, уперев янтарный глаз в группу чаек. Под ритмичное постукивание топора рыжий направился к утёсу. Чем ближе он подбирался, тем ниже прижимался к земле, пока не превратился в едва заметную, стелющуюся по камням тень.

Я с любопытством наблюдал за этой картиной, хотя, конечно, всегда выступал против бессмысленного насилия, но сейчас передо мной разворачивался самый настоящий естественный отбор. Боцман вовсе не являлся моей комнатной меховой игрушкой, он был зверем, хищником, которому жизненно важно сохранять инстинкты охотника. Чайки же находились в своей родной стихии и абсолютно свободно могли взлететь в любую секунду, потому силы в этом противостоянии казались мне равными.

Кот подобрался к краю лужайки почти вплотную, находясь всё ещё снизу по отношению к птицам. Я опустил топор и затаил дыхание, в тот же миг Боцман совершил молниеносный пружинистый рывок. Птицы с истошными криками встрепенулись, захлопали крыльями и взмыли вверх, кот в отчаянно высоком прыжке успел коснуться когтями крыла одной из них и… просто исчез из виду за резким краем скалы.

Я отбросил топор и со всех ног помчался к обрыву. Сердце заколотилось где-то в горле, злосчастный утёс, с которого несколько недель назад смыло моего Боцмана, снова стал для него роковым. Подбежав к краю, я увидел невероятную картину. Прямо под утесом, где на короткой привязи покоился корабль, висел кот, вцепившись в мачту. Когг качался, и рыжий раскачивался вместе с ним. Такой вот каламбур.

Ситуация была из тех, когда не знаешь, смеяться или хвататься за голову.

— И что мне с тобой делать? — выдохнул я, глядя вниз.

Горе-охотник жалобно мяукал, не в силах даже повернуть ко мне голову, и я его понимал. Застрять на высоте двадцати пяти метров над палубой такое себе удовольствие. Ждать, пока Боцман испытает свои девять жизней, просто безумие, надо срочно снимать незадачливого альпиниста.

— Боцман, никуда не уходи!

Спускаясь к берегу, услышал за спиной жалобное кошачье завывание, и сердце сжалось от жалости. И смех, и грех, конечно. Висеть на дереве для кошек практически базовая механика, но каждый раз при виде таких вот незадачливых бедолаг болела душа. Я запрыгнул в шлюпку, оттолкнулся веслом от прибрежного валуна и поудобнее перехватил уключины. Вода сегодня казалось на редкость спокойной, что позволяло быстро и без риска обогнуть скалистый выступ острова. Когг лениво покачивался на своей привязи, поскрипывая натянутыми канатами, будто жаловался на незваного пассажира.

Пока я подгребал к борту судна, ситуация на мачте немного изменилась в лучшую сторону. Боцман, видимо, мобилизовал в себе остатки храбрости и сполз по вертикальному дереву чуть ниже на марс, смотровую корзину. Это принесло некоторое облегчение, из корзины он хотя бы не сорвётся при порыве ветра. Пусть сидит там, целее будет.

Я забрался на палубу корабля, наскоро закрепив лодку узлом-восьмеркой. Всюду царил живописный беспорядок, характерный для брошенного судна: поперёк палубы лежала тяжёлая рея с парусом, полностью преграждая путь к грот-мачте. Протиснувшись под ним, я оказался перед вантами, своего рода веревочной лестницей, которая на самом деле удерживала мачту. Ступил на первую перекладину и тут же почувствовал, как снасть уходит из-под ног, корабль поймал боковую волну и качнулся. Пришлось вжаться в верёвки, чувствуя, как грубые волокна трут ладони. Каждое движение вверх давалось с боем, стоило мне перенести вес на другую ногу, как очередная ступень-выбленка предательски проскальзывала. Я мысленно выругался, вспоминая надёжные стальные лестницы в цеху, здесь же всё дышало, скрипело и шаталось, заставляя меня ловить равновесие при каждом толчке. Пару раз я едва не сорвался, когда ноги соскользнули с просмоленных перекладин.

— Боцман, как же мы с тобой вниз-то полезем? — воззвал я, — Кажется, придётся сидеть там вместе и ждать помощи!

До марса я добрался весь в поту с онемевшими от напряжения пальцами. Боцман забился в самый угол корзины и наотрез отказывался идти на руки, намертво вцепившись когтями в толстые канаты ограждения. А в городах, между прочим, кошкам когти стригут! Пришлось потратить добрых пять минут на уговоры, осторожно поглаживая его по дрожащей рыжей спине. Чтобы освободить руки для безопасного спуска, я заправил рубаху поглубже в штаны и максимально плотно затянул её поясной верёвкой, соорудив некое подобие кенгурятника. С трудом оторвав кота от каната, затолкал его за пазуху, и Боцман тут же впился когтями мне в живот, ища хоть какую-то опору. Я сжал губы от колючей боли, но жалел этого бандита слишком сильно, чтобы злиться.

Спуск вышел ещё более трудоёмким. Пальцы быстро затекли, кот весил немало и постоянно копошился в районе живота, выискивая под рубашкой более безопасное место, то и дело непредсказуемо смещая центр тяжести.

Обычно боевой и наглый, сейчас Боцман затих, превратившись в испуганного котёнка.

Наконец ноги коснулись палубы, и с моих губ сорвался долгий облегчённый вздох. На корабле меня не было уже давно, и захотелось ненадолго здесь задержаться. Я обвёл глазами такелаж. В одиночку, без слаженной команды, мне ни за что не справиться с этим мастодонтом. Чтобы на нём плавать, нужна полная модернизация: замена всех блоков, установка лебёдок и переделка механизмов подъёма парусов под одного человека. Но когда-нибудь я этим обязательно займусь…

Мы с Боцманом спустились в лодку. Рыжий быстро пришёл в себя и выглядывал из-за пазухи, замяв одно ухо тканью рубахи. До берега решил его не выпускать, мне вполне достаточно парашютиста, не хватало ещё и дайвера. Как только шлюпка ткнулась носом в каменный уступ, котяра в три прыжка вылетел на берег и скрылся в тени первого этажа. Солнце близилось к закату, и браться за топор после всех пережитых приключений совсем не хотелось. Накинув канат от шлюпки на валун, я зашагал на Маяк, чувствуя ступнями тёплые островные камни. Подходило время вахты.

Пока Боцман с жадностью заглатывал свой ужин, я нарезал себе несколько полос вяленого китового филе, закинул пару поленьев в печь, набрал воды и отправился в фонарную наводить марафет. Аккуратно натирая каждую чешуйку линзы, проверял их целостность и прозрачность. Копоть от высоких температур и соляной налёт — главные враги этого механизма. Закончив с витражами галереи к полуночи, вышел на площадку под тёплый бриз, вынул из кармана китовую полоску и надкусил жёсткие сухие волокна. Хм, совсем не похоже на рыбу к пиву, сушёную сёмгу или жёлтого полосатика, напоминает скорее говядину. Морскую говядину! Ну, или бастурму или оленину. А ведь у меня в кладовой стоял бочонок пива.

— Ну что, Владимир Иванович, — усмехнулся я, — вздрогнем?

Лунный свет серебрил поверхность океана. Прежде луна меня не очень-то интересовала, но сегодня она казалась огромным торшером, куда больше, чем это виделось с Земли. И безумно красивой. За спиной послышался сигнал радара. Привычное дело, одинокий корабль с вечными путниками. Не прекращая жевать китовое филе, я дотянулся до подзорной трубы, лежавшей у распахнутого витража и уставился во тьму, в надежде самостоятельно найти в ней судно по палубным огням. И нашёл. Небольшой парусник, модель с такого расстояния в темноте не разглядеть, но века примерно семнадцатого, подгоняемый ветром, шёл в мою сторону.

На палубе различались лишь две фигуры, наверное, штурвальный и лоцман, ещё один сидел на марсе и, вероятно, разглядывал Маяк. За кормой, за срезом юта, выглядывала небольшая лодка на шлюпбалках, отличное решение, если надо мгновенно сбросить её на воду. Я подкрутил резкость.

Очередная волна мягко подбросила судно и в следующее мгновение… из воды взмыли гигантские челюсти и перекусили корабль пополам, не дав ему даже шанса.

Я онемел. Казалось, даже отчётливо услышал хруст бортов и крики людей. Судно размером с пассажирский вагон лопнуло, как имбирное печенье…