Глава 11

Шли дни. Легкая прохлада весны растворилась в сухом и колючем воздухе, накаленном жарой. Осыпались белые лепестки яблонь и вишен, улетели за море весенние грозы, на плантациях собрали свежий зеленый чай. Реки окончательно освободились от зимнего льда, понесли в море чистую, свежую воду, напоенную древней силой и дикостью. Суровый и мрачный север зазеленел, ожил, и робкое солнце, выглядывая из-за гор, осыпало мятежную землю своей милостью.

Милости солнца хватало на всех. Милости императора, увы, нет.

Все чаще с перевалов гонцы привозили тревожные вести: разбит один отряд, другой, третий, десяток, два, три. Налоги становились все больше, крестьяне роптали, пытались требовать свое зерно или деньги, но любой шаг против решений чиновников назывался бунтом, и зачинщиков казнили у всех на глазах. Со временем замолчали все, даже самые недовольные.

Князь Цао Юань был в бешенстве. Впрочем, в бешенстве он пребывал последние месяцы постоянно. Северное войско стремительно теряло силы, требовало подкрепления, всех мужчин, кто был способен держать в руках оружие, забирали на войну, на границы, кто хотел — давали присягу и получали жалованье, кто не хотел — того угоняли силой, уводили на веревке, как скот. В городах и поселках становилось все тише: закрывались лавки, лечебницы, книжные и игорные дома, на войну уходили даже мастера и торговцы. И все равно этого было недостаточно: сколько ходили слухи, никто ни разу не сказал о том, что разгром юго-восточной имперской армии близок. Хотя о победах пели громко и долго.

Цзинь Сан целых две луны ходил с трудом. Сперва вставал ненадолго и вскоре без сил падал обратно, потом Гун Цзе раздобыл для него неуклюжий деревянный костыль и он ходил по двору, опираясь на палку, только спустя одну луну смог ходить сам. Доктор Си Чжи тоже не оставался в стороне: приходил в дом раз в неделю, щупал пульс и продавливал акупунктурные точки, заставлял его поднимать тяжести, растягивать эластичные нити, рассыпал на полу орехи, камни и прочие мелкие вещицы и заставлял его собирать все это пальцами правой руки. Пальцы не слушались, роняли мелкие предметы, размазывали тушь по всему столу, не могли совладать с палочками. Рука не поднималась выше плеча. Кости срастались плохо — в городе осталось мало хлеба и риса, мяса давно никто не видел, и из-за огромных налогов все питались как попало, а потому Цзинь Сан шел на поправку очень медленно.

По-прежнему худой, бледный и молчаливый, он и сам изводил себя тренировками: изо всех сил сжимал горсти клейкого риса, до тех пор, пока рис не начинал высыпаться сквозь пальцы, учился держать кисть, но все без толку: ничего тяжелее палочек поднять не удавалось, ничего лучше одной кляксы туши он изобразить не мог.

— Тебе стоит учиться владеть левой, — однажды сказал доктор Си Чжи, удрученно наблюдая, как юноша битый час пытается подхватить двумя пальцами правой руки одну горошину и не может ее даже удержать. — Я думал, что кости срастутся и сухожилия восстановятся, но повреждение было слишком серьезным. Прости меня.

— Это не ваша вина, — тихо откликнулся Цзинь Сан и обхватил левой ладонью затекшую от напряжения правую, растирая. Он давно уже понял бессмысленность своих попыток, но до сих пор не решался признать это вслух, а доктор не побоялся сказать правду. — Вы спасли мне жизнь, и уже за это я вам безмерно благодарен. Видно, я и правда не достоин меча.

Доктор вздохнул и положил на стол очередной рецепт на теплые восстанавливающие повязки. Цзинь Сан поблагодарил и взял, но уже без прежнего энтузиазма — может быть, когда-нибудь пригодится, поможет… но жить надо уже сейчас. Жизнь и так шла стороной, пока он выздоравливал, и пропускать ее дальше означало сдаться и предать память семьи.

Гун Цзе возвращался со службы под вечер, чаще всего сердитым и измотанным. Они вместе сидели на пороге дома, глядя в алеющее закатное небо над далекими синими хребтами гор, и болтали о пустяках: бывший наследник рассказывал, как он пытался управляться по хозяйству и порезать мясо левой рукой, а в итоге куски получились такими большими, что оно плохо прожарилось. Гун Цзе смеялся и отвечал, что ему нравится, когда мясо не напоминает жареную подошву от сапога. И сам передавал вести из войска или от городской стражи: сегодня северяне прорвались на перевале Минбо. А потом отступили под пиком Цуйгао. Неподалеку от пика разбили лагерь, но их обстреляли имперские лучники, и выживших не осталось. На тракте Сяолу схватились с одной из сотен старого генерала Чжоу.

— Я сегодня слышал, что в Академию Сюйянь через месяц будут экзамены, — однажды сказал Гун Цзе и лукаво посмотрел на товарища. — Хочешь попробовать? Ты умный, способный. При дворе тебя многому учили.

— Я кисть удержать не могу, какая там учеба, — печально вздохнул Цзинь Сан. Не услышав категоричного отказа, Гун Цзе оживился:

— У тебя есть целый месяц! Ну так что, хочешь или нет?

Цзинь Сан задумчиво посмотрел вперед, сквозь него. Видеть будущее он не умел, но понимал, что если и дальше продолжать ждать неизвестно чего и просто так есть чужой хлеб и рис, то он только потеряет время. Здоровую правую руку уже не вернуть, а если и вернуть — то спустя годы упорного труда и преодоления собственной слабости. Поэтому, раз уж есть возможность занять себя чем-то полезным, то стоит ею воспользоваться. К тому же, если он получит образование в местной академии, то будет шанс претендовать на должность, пусть даже невысокую, — это откроет ему проход во дворец князя и свободу в провинции.

— Я не против, — произнес он. — Только мне нужны документы. Разрешение на проживание. Капитан Дао Лян мне его не выдаст.

— Почему нет? — Гун Цзе заговорщически ухмыльнулся. Казалось, он уже продумал все и даже больше. — Наоборот, ему будет удобнее знать, где ты и чем занимаешься. С документами или без, они все равно за тобой следят. А так и им польза — враг под присмотром, и тебе хорошо — пойдешь учиться, и в академии тебя никто не посмеет обвинить.

В его словах была доля истины. Если бы Цзинь Сан поступил в академию, у него бы появилось много знакомых из разных семей и кланов. Зная, что происходит в небогатых районах и о чем говорят за закрытыми дверьми княжеских приближенных, можно объединить все эти мнения и понять, как же все-таки на самом деле народ относится к князю и его приближенным. Один министр говорил ему, что подчинять людей можно тремя способами: мечом, любовью и примером. Из-за того, что меч подчиняет через страх, а любовь — через расслабление и привычку, только умение держать людей собственным примером показывает настоящую силу и мудрость правителя. Плох тот генерал, который не служил простым солдатом; плох тот князь, который не понимает нужды народа.

Цао Юань стал князем не просто так. Во время первой войны севера и юга он только вступил на престол, молодой и неопытный, почти в одиночку противостоял имперскому войску, выступая против объединения всех провинций. По его мнению, выгоднее было не объединять, а подчинять, куда спокойнее для правителя, когда вассалы платят налог, а не когда якобы друзья делят его одинаково. Он считал, что подобная дружба обыкновенно держится до первой крови; как только появляется возможность захватить территорию с более удобным расположением или плодородной почвой, как только приходит враг и выясняется, что политическая дружба предполагает защиту, все клятвы быстро забываются. И намного легче, когда нет друзей, но есть подчиненные: друзьям не прикажешь, подчиненные обязаны выполнять.

Император Хуан Шанди терпеть не мог северную провинцию и даже перенес резиденцию на восток. Там, под защитой гор и сильнейшей восточной армии, которую воспитал генерал Чжоу-старший, а младший, его сын, продолжил дело, император чувствовал в безопасности и себя, и свою власть. Однако после его ухода на восток север только сильнее обособился, полагая, что, вытеснив из провинции Бэйчань императорскую резиденцию, он противопоставил свою силу всей мощи имперской армии, которая по каким-то причинам не стала или просто не смогла защитить своего правителя. На самом деле император копил силы и ждал. Ждал, пока мятежники сами друг друга перегрызут.

Цзинь Сан это понимал, и поэтому ему нужна была информация, сведения из разных кругов населения, что думают ремесленники и крестьяне, как относятся к князю солдаты, ученые, торговцы, крупные землевладельцы и держатели лавок или прибыльных семейных дел. В Академии Сюйянь можно было найти выходцев практически из любой части населения и общаться с ними без пристального надзора княжеской стражи; взвесив, стоят ли того трудности с документами и вступительными экзаменами, Цзинь Сан взялся за подготовку. Гун Цзе с энтузиазмом стал ему помогать: приносил со службы старые свитки и части порванных уже ненужных документов, чтобы тот мог изучить, отвел его в книжную лавку за тушью и новеньким набором кистей, мог часами наблюдать, как друг упражняется в каллиграфии левой рукой: зрелище было и вправду увлекательным.

Сперва юноша, который всю жизнь управлялся только правой рукой, не мог и одной черты написать ровно, кисть отчаянно плясала по легкой, тонкой бумаге и тряслась, как в припадках, оставляя повсюду кляксы и черные разводы, но Цзинь Сан не сдавался: превозмогая боль в затекшем запястье и напряжение в крепко сжатых пальцах, он писал десятки и сотни черт, собирал из них иероглифы — сперва уродливые и кривоногие, больше напоминающие ужасных насекомых, чем человеческую письменность. Но прошла неделя, и Цзинь Сан уже мог вполне сносно вывести свое имя, строки из трактата об искусстве войны, и столбцы его иероглифов почти идеально ровно спускались вдоль страниц. Через три недели непрерывной работы его надписи левой рукой стали почти неотличимы от того, как правильно и красиво он раньше писал правой — только легкий наклон влево намекал на необычную постановку кисти и придавал его текстам особенную, мягкую красоту.

Доктор Си Чжи, огорченный было его бездействием, удовлетворенно кивал, видя, как юноша воодушевился открывшейся возможностью, и сам то и дело будто невзначай оставлял на низком чайном столике одну за другой части военного трактата У цзин ци шу — полковую мудрость древних.

— Переписывая от руки, ты не просто запоминаешь лучше, — говорил он, когда юноша удрученно смотрел на свитки длиной в десятки локтей. — Ты учишься думать и понимать, потому что бестолково перерисовать иероглифы может и обезьяна, если дать ей кисть. Ты должен не только выучить историю, но и стать ее частью. Научиться думать, как как генерал, знать закон, как чиновник, сражаться, как солдат, и только тогда сможешь действовать, как император.

Цзинь Сан был представлен императору, когда ему исполнилось десять. Отец тогда нарек его вторым, взрослым именем и должен был представить, как своего наследника; десятилетнему мальчику тогда было скучно в престольной резиденции, но теперь он жалел, что практически ничего не помнил о ныне царствующем Сыне Неба.

Конкурс в Академию оказался для него несложным. Сперва старшие ученики, обратив внимание на его покалеченную и почти неподвижную правую руку, снисходительно улыбались и пропускали его всюду первым, полагая, что калека не сможет сделать многого, но, когда он ловко расправился со страницей из трактата «Искусство войны», который, к собственной радости, успел изучить и написал почти наизусть, относиться к нему стали по-другому. Уже не проводили с усмешкой вдоль очереди испытуемых, не давали самое удобное место и специальную деревянную подставку для руки — показав, что он не хуже других, он наконец стал со всеми на равных условиях.

После того, как конкурсные работы по каллиграфии были сданы, все выстроились в очередь на конкурс риторики: ученый муж должен уметь не только написать мудрые мысли, но и передать их другим так, чтобы его поняли. К этому конкурсу невозможно было подготовиться, не умея говорить о чем угодно, на случайную тему, поэтому все волновались, толкали друг друга, пропуская вперед и пытаясь встать подальше, и так Цзинь Сан, считавший эту возню ниже своего достоинства, очутился первым. Стоявший сзади паренек легонько подтолкнул его в спину, и ему ничего не оставалось, кроме как подойти к низкому столику, поклониться экзаменатору и опуститься на колени напротив него.

— Ваше имя, — скучающим голосом произнес тот.

— Цзинь Сан.

По неровному строю прошелестел любопытный шепот: откуда-то о нем уже успели услышать, и он нехотя добавил:

— Я не имею отношения к погибшему южному клану. Мой иероглиф Цзинь пишется по-другому.

Экзаменатор заметно расслабился. Хотя проверить этого, конечно, никто не мог.

— Тяните жребий, — махнул рукавом один из старших учеников. На столике перед юношей лежали пятнадцать одинаковых перевернутых полосок рисовой бумаги. Рука замерла над самой крайней, которая казалась чуточку больше других, но не дрогнула, и он вытащил полоску с вопросом.

«Что есть власть, данная правителю, помимо божественной воли: сила оружия или же мудрость предков?»

— В этой жизни я прожил всего семнадцать весен и еще не обладаю той самой мудростью предков, чтобы объективно судить о ней. Однако, говоря о некотором опыте, прочитанных книгах и о том, что я слышал от приближенных ко двору, смею полагать, что власть, во-первых, является даром и честью Великого Неба, в то время как возложенная на власть имущего ответственность является данью, которую он платит за почет и уважение на земле. Во-вторых, наделенный властью может и не обладать телесной силой, но хороший правитель имеет силу духа, которая удерживает его от малодушных поступков. И, наконец, имеющий силу человек старается вовсю пользоваться ею, а имеющий мудрость знает о своих слабостях и умеет превращать в силу их. Древние говорили: если собрать все богатства страны, то они не сравнятся с той ценностью, которую имеет мудрый человек у власти, — заключил он и умолк, переводя дух. Он не привык рассуждать много, а потому от долгой и вдумчивой речи во рту пересохло, сердце билось так быстро, будто он не говорил, а бежал в эту самую гору, и странная тишина вокруг опустилась на плечи давящей тяжестью. Но спустя мгновение все вокруг взорвалось оглушительными овациями, и вместо очередной сплетни по ряду ожидающих пронесся восхищенный шепот: «Он знает слова Мо-цзы!»

— Нам остается лишь полагать, что ваши действия будут так же смелы и чисты, как ваши речи, — учтиво наклонил голову принимающий. — Приходите завтра, с вещами и разрешением на проживание.

Цзинь Сан поклонился в пояс, забирая на вытянутых руках расписку о принятии, поставил отпечаток пальца на документе, степенно спустился с лестницы и, убедившись, что больше за ним никто не наблюдает, вприпрыжку помчался по пыльной улице, насвистывая, как уличный мальчишка.

Двери дома были небрежно раздвинуты, чего Гун Цзе никогда себе не позволял. Осторожно замерев на входе, Цзинь Сан прислушался: в глубине комнат раздавались шаги и негромкий разговор, и в речи грубоватого голоса промелькнуло его имя.

— Я бы вышвырнул тебя, если бы не обещание матери, — шипел Гун Ху, расхаживая туда-сюда вдоль стены. — От тебя в отряде никакой пользы, тебе бы горшки лепить, а не выполнять задания Его Высочества. На это твои грубые лапищи сгодятся. И безмозглая голова.

— Я учился не меньше твоего! — возмутился Гун Цзе. — Но у тебя, смотрю, во дворце были хорошие учителя. Раньше ты не позволял себе таких вольностей.

— Я уже закрыл глаза на то, что ты снюхался с этим щенком, и даже на то, что он живет в твоем доме, я великодушно смотрю сквозь пальцы, но неужели тебе, братишка, так сложно выполнить для меня одну просьбу? Я ведь тебя даже руки пачкать не прошу. А так хотелось.

— Может, я и трус, но не предатель, — тихо, но твердо ответил Гун Цзе. — Если это все, что ты хотел, выход сам найдешь.

— Вот как? — с неприятной ноткой протянул Гун Ху. — В таком случае, я сам его убью и заставлю тебя на это смотреть. Впрочем, нет, куда интереснее будет отдать его капитану Дао. Все равно рука не восстановится, так зачем ему жить калекой?

Младший брат ничего не ответил. Цзинь Сан вовремя юркнул за стену и прижался к холодному камню — помощник командира северной стражи быстро прошел мимо, взметнув полами ханьфу листья и песок, и не заметил его. Цзинь Сан тихо задвинул дверь и заглянул в комнату: его друг сидел посреди пустой комнаты перед остывающим чаем, бессильно опустив плечи. Он видел Гун Цзе уставшим, злым, раздраженным, но грустным — никогда, а потому понял, что разговор с братом дался ему нелегко. Цзинь Сан сам поставил на огонь чайник, залил чистой воды, плеснул в пиалы нового чая.

— Прости, что тебе приходится терпеть из-за меня, — сказал он тихо и виновато. — Я уйду завтра. Надеюсь, тебе будет немного легче.

— Куда? — вскинулся Гун Цзе. — Пока ты здесь, считай, что я за тебя поручился. Как только сбежишь, княжеские ищейки сразу же тебя бросят в темницу.

— Я поступил в Академию Сюйянь, — улыбнулся Цзинь Сан. — Там можно будет и жить, и учиться. Так что благодарю за гостеприимство твой дом, — он поклонился с почтением, накрыв ладонью кулак. — Но не хочу больше быть обузой. Мы сможем видеться в любой день, когда закончатся занятия.

Гун Цзе опрокинул в себя горячую чашку, забыв от волнения, что чай только что налили. Дуя на обожженную ладонь, он неожиданно отвернулся, отвел глаза.

— Я ни с кем еще не дружил так хорошо, как с тобой, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не звучал уж слишком печально. — В отряде надо мной потешались, а вне службы совсем нет времени. Поэтому, что бы ни случилось и как бы брат ни злился, я на твоей стороне. Ты можешь на меня рассчитывать.

Они обменялись поклонами, выпили последние пиалы чая, скрестив руки. За бумажным окном уже вовсю бормотали лягушки, звенели цикады и заливался соловей, и прохладная, синеватая темнота майской ночи вползала в чайную комнату. Цзинь Сану спать не хотелось, и он долго еще сидел на каменных ступенях, запрокинув голову и глядя в низко натянутый покров звездного шелка. Наверное, где-то там, за туманной грядой перевалов, стояла мягкая, теплая ночь, и точно так же в звездное небо смотрела девочка с черешневыми глазами.