Глава 12

Наутро, едва солнце тронуло золотом излом гор, юный наследник клана Цзинь собрал нехитрый узелок с вещами, попрощался с Гун Цзе и ушел. Академия Сюйянь располагалась за городом, но совсем недалеко от него, всего один подъем по извилистой горной дороге. В день экзаменов он сильно волновался, потому было не до окружающих пейзажей, но в то утро, шагая расслабленно и беспечно покачивая узелком за плечами, он разглядывал окрестности северной провинции Бэйчань: за крепостной стеной, что окружала город, рассыпалось бесчисленное множество сельских поселений, плантаций и хозяйств. По пологим склонам спускались изумрудно-зеленые террасы риса и чая, и уже с утра пораньше там копошились фигурки крестьян в соломенных шляпах. По широкой мостовой куда-то спешил конный отряд, сверху похожий на ожившие детские игрушки — крошечные лошади с тонкими ногами, маленькие люди.

Юноша неосознанно потер правую руку. Кисть по-прежнему казалась живой, но плохо слушалась, роняя тонкие и мелкие предметы и не умея двигаться, как раньше, плавно и гибко. Чтобы сжать кулак, приходилось напрягать всю руку от плеча до кончиков пальцев. Цзинь Сан честно пытался отыскать в себе злобу на князя, на капитана, на Гун Ху и других солдат, которые его били в первые дни в северных землях и потом, после допроса, но не было ни злобы, ни яростного желания отомстить. Стоило только вспомнить об этом, как память услужливо подбрасывала страшные картинки сырых и мрачных подземелий, чужих сапог и собственной крови, едкий, насмешливый голос князя Цао и оскорбления Дао Ляна, но наследник давно понял, что нет проку в том, чтобы молча злиться. Злость — это яд, который отравляет действия и помыслы. А пока он жив, вперед стоило смотреть с улыбкой.

Из-за густых сосновых крон выглянули столбы из красного дерева и резные изящные крыши павильонов Академии. Над входом, на свежевыкрашенной доске, золотыми чернилами была выведена надпись: «Учение — корень, деяния — ветви». Это был девиз академии, и каждый, кто входил под эти ворота, кланялся доске, прежде чем ступить на территорию.

Внутри академия представляла собой россыпь небольших, но красочных и изящных павильонов, соединенных крытыми галереями, которые расположились прямо среди сосен, и строители не стали вырубать деревья, когда те подросли: они вписали постройки в лес так, что корни сосен уходили глубоко под фундамент, а кроны нависали над черепичными крышами. Когда было ветрено, сухие иглы сыпались прямо на низкие столы для каллиграфии, и профессора, не прерывая лекций, смахивали их с рукописей плавным движением широкого рукава.

Занятия проходили во всех павильонах, кроме жилого дома для учеников: комнаты и спальные места подготовили в павильоне Тихого чтения, что расположился у самого края, на обрыве. С того обрыва открывался вид на бескрайние просторы: бесконечные волны лесистых холмов уходили к горизонту, и на самом краю, в хорошую погоду, можно было разглядеть серебряную нить реки Бэйхэ. А в тот день стояло вязкое туманное утро, влага мелкой взвесью парила в воздухе, и обрыв тонул в тумане, и было похоже, будто яркая красная крыша павильона парит в облаках. Цикады в соснах орали так, что казалось — совсем рядом десятками пил валят лес. Оставив свои вещи в одной из комнат, которую ему показал старший ученик — шисюн, — Цзинь Сан вышел на улицу, на ровную округлую площадку, вымощенную белоснежным мрамором. Под невысокими сводами беседки было чисто, тихо и пусто: сегодня не планировалось занятий, и ученики могли приходить в течение целого дня. Он же, не желая больше стеснять своего друга, ушел пораньше.

Вопреки правилам, он перебрался через деревянную скамью и сел на самом краю обрыва, за павильоном, перекинул ноги в пропасть и нарочно спустил вниз несколько мелких камешков — с тихим шорохом они укатились по отвесному склону и исчезли в золотистом тумане. Однако шорох раздался уже за спиной, и Цзинь Сан по привычке вскинулся, обернувшись, но тут же выдохнул: в павильоне, за рядком скамеек, стоял еще один новенький ученик, уже успевший переодеться в форму — скромный серый ханьфу с белой подкладкой, широкий пояс из синего льна, хлопковая шапочка с короткими хвостиками, еще короче, чем у младших чиновников. У нового ученика были красивые, тонкие черты лица, из-за высоких скул и прямого носа выражение казалось холодным и чуть надменным. Юноша, недолго подумав, перебрался через скамейки и подошел к нему. Цзинь Сан посмотрел на новенького снизу вверх.

— Позволите? — поинтересовался ученик, и голос у него оказался на удивление звонким и чистым.

Цзинь Сан молча подвинулся и дернул подбородком — садись, мол. Ученик аккуратно подмел ладонью белые, нагретые солнцем камни и, подстелив длинные полы форменного ханьфу, сел рядом и запрокинул голову, подставляя солнцу лицо.

— Ты тоже сегодня пришел? — спросил он, немного помолчав. — Как тебя зовут? Ты с севера?

— Цзинь Сан, — отозвался парень. — Мне семнадцать лет, я из южной провинции Наньхэ.

— Все сходится, — неожиданно улыбнулся ученик. Тот напрягся, неосознанно выпрямив спину и расправив плечи, как делал всегда в минуты волнения:

— Что сходится?

— То, что ты солгал экзаменатору, — с такой же безмятежной улыбкой пояснил странный новенький. — Что ты не имеешь отношения к южному клану Цзинь… А выступил ты хорошо. Прекрасно выступил. Чтобы так говорить о силе и власти, нужно самому во всем этом разбираться.

Цзинь Сан насупился, исподволь поглядывая в сторону незнакомого юноши, который, тем не менее, уже знал о нем слишком много. Впрочем, если они станут если не друзьями, то хотя бы приятелями, можно будет попросить не выдавать его. Ни к чему лишнее внимание к его персоне, а история об убийстве семьи южного князя еще не утихла, и к нему будет слишком много любопытства. Поэтому молодой наследник нацепил самую дружелюбную улыбку, которую только смог изобразить, и, забыв о собственной травме, расслабленно протянул руку:

— Приятно познакомиться. Представишься сам?

— Я… э… Меня зовут Ао Мэнь, — тонкая и прохладная ладошка ученика пожала протянутую ладонь. Цзинь Сан зашипел от боли и, отдернув кисть, встряхнул ею. — Ой, прости! Тебе не больно?

— Немного, — признался он. — Но я забываю об этом. За месяц вполне сносно научился пользоваться левой.

Они долго болтали о пустяках, наблюдая, как солнце в тумане описывает над горами плавную дугу. Цзинь Сану отчего-то казалось, что мальчишка с доброй улыбкой и красивым, надменным лицом тоже солгал ему насчет имени: когда говорят правду, обыкновенно не запинаются, тем более, он не имел склонности к заиканию. Однако разобраться в этом было на самом деле сложно, да и пока незачем: подозревать нового знакомого ему не в чем, а имя — личное дело каждого. Быть может, его иероглифы пишутся некрасиво или родители не постарались подобрать хорошие значения, и он сам себе придумал новое.

— Я бы хотел тебя попросить, чтобы наставники поменьше знали о том, кто я на самом деле, — сказал Цзинь Сан, хорошенько обдумав. — Боюсь, что если они будут знать, то могут счесть меня шпионом, а это не так. Мне ни в коем случае нельзя вылететь из Академии. Она — мой единственный шанс вернуться домой… победителем.

Ао Мэнь резко повернулся к нему. Легкий и сухой ветер взметнул его гладкие черные пряди.

— Ты все еще надеешься победить? После того, как ты видел князя Цао, после того, что его люди с тобой сделали… ты веришь в победу?

— Я верю в то, что великий и мощный дуб засохнет и умрет, если маленький червячок подточит его корни, — усмехнулся Цзинь Сан. — А откуда ты знаешь?

— О том, что ты в плену у князя, судачили целый месяц, даже когда тебя уже отпустили, — пожал плечами хитрый мальчишка. — Столица провинции Бэйчань — маленький город, надо быть совсем глухим или слепым, чтобы не знать, что происходит. К тому же, я увидел твою руку и понял, что это не просто так.

Цзинь Сан спрятал неподвижную правую кисть в широкий рукав одеяния и нахмурился. Да, пожалуй, если даже какой-то младший ученик сумел его так легко вычислить, то скрываться от наставников не имеет смысла. И возможно, даже будет лучше, если он все расскажет и заручится их хорошим отношением: для его репутации это будет еще одна чистая страница. Для того, что он задумал, нужны не враги и не сплетники, а умные и решительные люди, которым можно доверять. Ао Мэнь, хотя и явно чего-то не договаривал о себе, казался как раз из таких, умных, хитрых и умеющих оправдывать доверие.

— А ты хорошо соображаешь. И рассуждаешь тоже хорошо, — Цзинь Сан сменил недоверие на милость. — Будем друзьями, если хочешь.

— Хочу, — согласился Ао Мэнь.

Дни в Академии текли размеренно и плавно, походили один на другой, как написанные в столбец иероглифические черты. Цзинь Сан учился с жадностью, словно понимал, что образование — его единственный путь на свободу. Он сидел ночами, зачитываясь трактатами и записками, приучил свою левую руку писать не просто ровно и разборчиво, но и каллиграфически, так, что его почерку вскоре завидовал весь младший состав учеников.

Среди младших учеников он делал успехи, но не выделялся особенно. Науки давались ему легко; к своей радости, он успел еще во дворце изучить многое. Из-за высокого положения общаться со всеми детьми подряд ему тогда не позволялось, кроме сестренки, дружить было не с кем, и настоящих друзей обрести не получилось, зато теперь вокруг него всегда собирались стайки других учеников: тихий и скромный паренек-левша, который умел еще и красиво говорить, никогда не оставался без внимания.

Вскоре у него появились приятели, кроме Ао Мэня: Сюй Кан, сын торговца зерном из южного уезда, Фан Эр, старший сын городского судьи, Бай Лин, сын простого мясника, в котором еще в детстве родители углядели талант к рисованию и поэзии. Сюй Кан был толстым, веселым и добродушным, его пальцы были вечно испачканы чернилами и ягодами, талантами он не обладал, зато умел шутить, мирить всех вокруг, если накалялась ссора, и рассказывать театральные представления в одно лицо. Фан Эр, высокий, сухощавый, так что форма академии болталась на нем, словно на ветке, прослыл самым молчаливым из компании, говорил редко и будто нехотя, но уже если открывал рот, то только по делу и прямо в точку. А Бай Лин, бойкий, бесстрашный, с быстрыми черными глазами, частенько попадался на шалостях, зато учебу щелкал, как орешки — считал в уме, запоминал наизусть с одного прочтения, писал не столько лучше всех, сколько со своим стилем, легкими, торопливыми, будто танцующими мазками.

Ао Мэнь среди этой четверки казался самым тихим, утонченным и нежным, и бойкие шутки или рискованные выходки товарищей его не забавляли, а наоборот, ввергали в краску и страх быть раскрытыми.

Цзинь Сан чувствовал себя почти довольным нынешней жизнью, если бы не омрачали его радость воспоминания о доме, о гибели отца и отсутствие вестей о сестре. Он рассказал про Цзинь Тао своему другу Гун Цзе, и тот пытался разузнать про нее, но много ли расскажут простому лучнику из третьей стражи. Гун Цзе навещал его раз в неделю, но о судьбе принцессы так ничего выяснить и не удалось.

Гун Цзе отлично поладил с друзьями из Академии — особенно они сблизились с Сюй Каном, который постоянно что-нибудь жевал и охотно делился с вечно голодным солдатом рисовыми и пшеничными лепешками, острыми полосками вяленой курицы, рисовыми шариками и лунными пряниками, которые сам выменивал на решения задач по арифметике у одного паренька, сына княжеского повара. Одиночество для Цзинь Сана стало роскошью, но зато теперь у него были глаза и уши на каждой ступеньке разных чинов и рангов провинции: торговцы, ремесленники, солдаты, крестьяне, даже богатые семьи. Друзья уже были осведомлены о его планах, и, когда удавалось выбраться в город, слушать чужие разговоры и собирать информацию о военном положении было для них интересной игрой.

Гун Цзе приносил новости с полей, но там поводов для радости звучало еще меньше. Цзинь Сан невольно злорадствовал над тем, что северяне не побеждают, но корил себя за это.

— Князь собирает налоги, а зерна, мяса и соли все равно недостаточно, — рассказывал Гун Цзе, понижая голос. Они все вместе сидели в своем тайном месте за павильоном Тихого чтения, на краю пропасти, где в первый день познакомились Цзинь Сан и Ао Мэнь, и жевали пресные рисовые лепешки с красными бобами: в провинции все голодали, и ничего лучше на ужин ученики не получали уже давно. — Третий месяц неурожаи, а налоги только растут. Один воин стоит труда десяти крестьян, а крестьяне умирают от болезней и голода, работают все меньше и слабее, и на передовой тоже всем тяжело. Я слышал от брата, что в уезде Тунсин крестьяне подняли бунт. А в итоге уезд разорили и сожгли, зачинщиков повесили на воротах, а остальных расселили по соседним уездам.

— А что с восточной границей? — нетерпеливо спрашивал Цзинь Сан.

— Граница стоит. Генерал Чжоу Цань держит перевалы, как каменная стена. Цао Юань кусает его, как лисица кусает большого тигра. Тигр стар, а лисица не так сильна. Зато она хитра. Наши отряды просачиваются по ущельям, долинам мелких рек и обходят перевалы через большую высоту. Многие погибают в горах. А остальные сражаются.

— О… Цао Юань, наверное, в бешенстве, — усмехнулся Ао Мэнь.

— Еще как, но что поделать, воевать как-то надо, — наивно разводил руками лучник. — Армию надо кормить, а крестьян ему не жалко.

Сюй Кан и Бай Лин переглядывались и грустно вздыхали: их семьи были небогаты, тоже трудились на благо войска, хотя и не очень хотели. Все реже мать присылала Бай Лину свою вкуснейшую стряпню, все реже отец писал Сюй Кану о том, как хорошо идут дела. Князь жестоко обходился с теми, кто отказывался способствовать победе мятежников, а потому большинство торговцев и владельцев лавок скрывали свои дела, чтобы война их вконец не разорила.

Шло время. Друзья окончили первый курс, потом второй, потом третий. Цзинь Сан, Ао Мэнь и Бай Лин получили статус шисюн — старших учеников. Они изучали имперские кодексы, разбирали трактаты древних стратегов, писали сочинения о причинах падения старых династий. Библиотека академии стала для наследника вторым домом — он знал там каждую полку, каждый свиток, каждый пыльный угол. Профессор истории называл его «студентом с самым пытливым умом за последние десять лет». Профессор литературы, единственная в академии женщина, хвалила его записки — короткие, скупые на метафоры, но пронизанные той самой правдой, которую она требовала. Профессор красноречия, который редко кого-либо выделял, однажды на экзамене заметил: «Из вас, Цзинь, выйдет либо великий чиновник, либо великий мятежник. И я до сих пор не понимаю, что из этого вероятнее».

Юноша благодарил и улыбался, но его глаза по-прежнему оставались грустными. А правая рука восстанавливалась настолько медленно, что он уже и не мечтал, что когда-либо станет настолько же силен и здоров, как раньше.

Однажды весной, в четвертый сезон, когда снег еще не сошел, но уже почернел от грязи и солнца, в комнату наследника постучал запыхавшийся Сюй Кан. За годы учебы он похудел, подтянулся, но по-прежнему оставался круглолицым и веселым добряком, который в перерывах, вместо того, чтобы писать, учить или хотя бы заниматься цигун, жарил рыбу на заднем дворе, однако друзья любили его не меньше. В конце концов, в их компании и без него хватало светлых голов.

— Там пришел Гун Цзе, — выдохнул он, с трудом отдышавшись. — И мне кажется, он очень расстроен…

Цзинь Сан бросил кисть, не заметив, что запачкал тушью рукав, и они вместе добежали до верхней площадки, где уже собрались остальные. Гун Цзе обыкновенно приходил в Академию в простом повседневном ханьфу и без оружия, но в тот день Цзинь Сан снова увидел его в доспехах, с луком и колчаном за спиной. Взгляд у юноши был необыкновенно суров и взволнован.

— Северяне взяли восточный перевал Минбо и заняли деревню под пиком Цуйгао, — проговорил он так растерянно, будто сам не знал, радоваться ли за своих соотечественников или огорчаться за то, что мятежный князь продвинулся так далеко. — Цао Юань объявил боевую готовность во всей северной провинции. Всех мужчин забирают в армию. А тех, кто уже служит, перебрасывают на передовые позиции.

— Ты тоже уходишь на войну? — догадался Цзинь Сан, и голос предательски дрогнул. После всего пережитого потерять лучшего друга совсем не хотелось. Гун Цзе кивнул:

— Да. Но я на поле боя — совсем не важная фигура. Так, третья стража. Еще и лучник. В ближнем бою меня никто не достанет, — он нарочно улыбнулся, толкнув друга плечом. — Не грусти. Я буду вам всем писать…

— А что говорят солдаты? — вдруг подал голос Ао Мэнь. — Тяжелая на передовой ситуация? Что говорил сам князь?

— Ситуация тяжелая, но недавно произошел перелом в пользу северян. Генерал Чжоу с небольшим войском был окружен в горах, им отрезали путь к отступлению, а там еще накрыло непогодой. Кто-то погиб от холода и голода, кого-то забрали горы, многих они расстреляли из луков и камнеметных орудий. С генералом тогда был в отряде его сын, Чжоу-младший. Он был ранен, его схватили и пытали, чтобы выманить отца. И генерал отдал свою жизнь в обмен на жизнь сына. Они казнили его, а Чжоу-младшего отпустили. Хотя я сомневаюсь, что он выживет — тебе, Сан Ди, хорошо известны методы капитана Дао. И кажется, сейчас имперская армия обезглавлена.

— Но у генерала были заместители. Другие командиры, — возразил Цзинь Сан, стараясь казаться спокойным, хотя внутри все клокотало от негодования. Подумать только, псы князя добрались до самого генерала! Насколько же Цао Юань не против пачкать руки, чтобы дойти до престола по головам, по костям, по трупам!

— Если срубить крону дерева, оно пострадает, но отрастит новую, — тихо заметил Ао Мэнь. — Князь Цао еще поплатится за свои деяния.