Глава 13

Друзья попрощались, и Гун Цзе ушел. Без его визитов ждать стало нечего, недели слились в одну сплошную полосу. Редкие вылазки в город уже не приносили радости, но ради общего дела ребята по-прежнему выбирались в столицу под разными предлогами: купить чернил, обновить кисти, сходить в городской архив, заступиться за кого-нибудь на суде, — а на самом деле слушали и запоминали. И Цзинь Сан радовался, что князю теперь не до него, и можно вздохнуть немного свободнее.

Однажды после занятия наставник, профессор истории и бывший военный советник, попросил троих старших учеников остаться. Ао Мэнь заметно напрягся, вытянулся в струнку и даже дышать не смел, Цзинь Сан и Бай Лин понятия не имели, зачем они могли понадобиться, поэтому остались спокойно. А профессор, проводив всех учеников после урока, обратился к неразлучной троице:

— Во дворце князя Цао Юаня требуются новые писари. Один ушел на покой, проработав там много лет, другого убили на южных границах. Я знаю, вы все хотите получить должность, поэтому готов рекомендовать вас во дворец. Будет конкурс, и старый мастер выберет себе двух преемников. Вы трое должны выступить достойно.

— Наставник! — Ао Мэнь неожиданно вышел вперед и низко склонился в почтительном поклоне. — Я отказываюсь участвовать в конкурсе. Пусть мои братья по учебе идут вдвоем.

— Но почему? У тебя тоже очень подходящее письмо. Цзинь Сан пишет великолепно, но боюсь, что ему могут отказать… — учитель замялся, смущенно скомкал в руках платок. — Из-за… необычной постановки кисти. При дворе все должно быть идеально. То, что отличается, могут… неправильно понять.

— Наставник, — Цзинь Сан сделал шаг вперед, поклонившись. — Я полагаю, что мне не откажут из-за такого пустяка. Я прекрасно владею левой и не уступаю любому правше ни в чистоте, ни в скорости. Но какой правитель не любит диковинки при дворе? — усмехнулся он. — У меня найдется, чем его удивить.

— Что ж, раз вы так уверены в своих силах, не смею вам препятствовать, — развел руками учитель. — Я передам во дворец рекомендации для вас. Проявите себя хорошо.

Все трое сдержанно поклонились. Как только за спиной учителя качнулась плотная хлопковая занавеска, Цзинь Сан и Бай Лин радостно переглянулись, хлопнув друг друга по рукам, но Ао Мэнь не разделял их радости, даже напротив, казался необыкновенно опечаленным. Цзинь Сан не мог понять, почему он расстроился: он ведь сам отказался от участия, как полагали парни — зря, ведь у него и талант, и умение, и все необходимое для того, чтобы победить. Бай Лин сомневался в себе сильнее, чем в нем. Но слов назад не вернуть; да и вовсе, чем дольше они учились вместе, тем чаще Цзинь Сан замечал, что Ао Мэнь напрягается при любом упоминании князя, сжимается, словно пружина, и впитывает все услышанное, но в таких разговорах избегает хоть слово сказать о себе. Как-то раз Цзинь Сан пошутил, что князь только его намерен стереть в порошок, а к остальным не питает такой же враждебности — бедный Ао Мэнь чуть не расплакался, и с тех пор мальчишки не вспоминали князя лишний раз.

Две недели пролетели как одна ночь. Цзинь Сан и Бай Лин толком не спали и не ели, их освободили от большей части занятий, чтобы они могли подготовиться к конкурсу, и вскоре их комнаты были снизу доверху завалены исписанными свитками, пальцы потемнели от въевшейся намертво туши. Цзинь Сан понимал: конкурс на должность дворцового писаря — это не просто соревнование в каллиграфии среди учеников, какое проводилось в Академии каждую весну и осень. При дворе северного князя-мятежника это будет его личное испытание выдержки и чести. Здесь ценилось не только изящество, четкость и скорость записей, но еще — умение быть тенью. За годы учебы Цзинь Сан научился молчать и опускать глаза, когда требовали обстоятельства.

Князю Цао не нужны художники — ему нужны были люди, способные переписывать указы без единой помарки, быстро и четко. А ему не нужны деньги и почести — ему нужно место при дворе. И если он покажет себя лучшим, у князя не будет никаких причин не взять его. Ну, кроме одной досадной помехи — той, что он сын врага. Пусть мертвого, но все еще врага…

В день испытания Ао Мэнь, провожая товарищей, почему-то волновался больше их обоих, вместе взятых. Его взгляд бегал, руки отчаянно дрожали, и, хлопая друзей по плечу на прощание, он тихо добавил:

— Не упоминайте про меня при дворе. Сегодня и завтра вы меня не знаете!

— Да сдался ты князю, важная персона, — Цзинь Сан шутливо толкнул его в плечо. — Ладно, раз уж ты сегодня свободен, сделаешь для нас одно доброе дело?

— Хоть три! — просиял Ао Мэнь. Цзинь Сан потянул его за рукав, наклоняясь, и тихонько зашептал на ухо…

…Огромный, просторный и светлый зал управы был заставлен низкими столиками с подставками для кистей и разложенной бумагой. В то жаркое и солнечное утро на улице собралось великое множество людей: одни стояли в очередь на конкурс, другие пришли поглазеть, третьи поддерживали претендентов, словом, стоял невообразимый шум и гам. Стражник напрасно размахивал руками, пытаясь всех успокоить, но куда там — завидев ответственных, все только зашумели еще сильнее и хлынули к дверям. Цзинь Сан и Бай Лин уцепились друг за друга, рискуя быть затоптанными, но вот на крыльце появился высокий, сумрачный человек в черном ханьфу и с золотым колокольчиком в руках. Звонкие переливы сразу же заставили всех замолчать.

Претенденты выстроились в очередь, и все сочувствующие и любопытные были оттеснены к воротам. Желающих попасть на должность дворцового писаря набралось около сотни: молодые люди из знатных семей, выпускники двух академий, десятки самоучек. Пройдя в залу, Цзинь Сан занял место в дальнем углу, разложил принадлежности и сложил руки на коленях, на всякий случай стараясь держать правую как обычно и не привлекать внимания.

Чиновник в черном — старший советник князя, господин Сун — поднялся на возвышение и объявил правила. Каждый участник получит одинаковый черновой текст, который нужно переписать на чистый лист. Оцениваются три качества: скорость, аккуратность и «твердость руки». Последнее означало, что на протяжении всего текста нажим кисти должен оставаться ровным — без дрожи, без ослаблений, без лишней сухости и пятен. Кроме того, в конце работы каждый должен написать свой собственный чэнъюй — фразу-напутствие, которая отражает жизненный путь.

Пронзительно зазвенел золотой колокольчик, и в зале натянулась незримым покрывалом тишина. Раздали кисти. Перевернули песочные часы. Время пошло.

Ни на кого больше не глядя и сосредоточившись на задании, Цзинь Сан взял кисть левой рукой — этой самой рукой, которая пять весен назад выписывала ужасные каракули, — и начал. Столбцы иероглифов медленно, но размеренно ложились один за другим, ровные, как стебли бамбука, и бумага ни разу не помялась под его рукой, спокойно державшейся на весу. Он не торопился, но и не медлил.

Текст дали из имперского кодекса — указ о новом налогообложении. Цзинь Сан знал его наизусть. Он знал каждый вышедший за последние пять лет указ, закон и дополнения к ним, приходил слушать зачитывания и для младших учеников много раз читал сам. Он писал, и перед мысленным взглядом поднимались деревни, которые он видел пять лет назад сквозь туманный взгляд, когда его везли через горную гряду, раненым, связанным, беспомощным.

Капитан и его солдаты так безжалостно относились к крестьянам. Требовали слишком много, говоря о том, что это естественный ход вещей. Били, унижали, отнимали силой. Прошло столько времени, а он не мог забыть старушку с последним мешком риса. Рыбаки, отдающие весь улов и запасы. Дети с впалыми от голода глазами и острыми торчащими коленками. Молодые матери, не способные прокормить не то что младенцев, но и самих себя. И жестокие, насмешливые солдаты, сумрачное, непроницаемое лицо князя, пронизывающий холод подземелий, трупы бунтовщиков, которые всего лишь просили свое. Законы были написаны кровью. Можно ли кистью передать боль, печаль и затаенный гнев?..

Задумавшись, юноша не заметил, как добрался до конца текста, и, опустив кисть на нефритовую подставку, задумался. Теперь — чэнъюй, поговорка или афоризм в четыре символа, в который надо вложить как можно больше своего душевного порыва — и в то же время не раскрываться перед проверяющими, словно свиток. Немного загадки. Немного хитрости. Немного академических знаний.

Многие наверняка выберут что-то древнее, возвышенное: «Великие дела требуют великой мудрости», «Усвой урок с перевернувшейся повозки», «Иволги поют, ласточки танцуют». Но Цзинь Сан хотел написать правду — ту самую правду, которую хотели от них наставники в Сюйянь. Правду о себе, о том, как он прожил эти пять лет, о том, как он будет служить, если его примут на должность. Прикусив кончик языка от усердия, он обмакнул кисть в тушь и вывел четыре иероглифа сверху вниз:

宁静致远 — нин цзин чжи юань.

«Тишина и покой ведут к далекой цели». Или, как говорили проще: «Мягче едешь — дальше доедешь».

Фраза, что ему вспомнилась, пришла из самых первых, старейших частей трактата «Искусство войны», которые не каждый мог осилить, а он прочитал еще до поступления в академию, благодаря тому, что доктор Си Чжи добывал для него свитки. Цзинь Сан выбрал ее не случайно. Пять лет назад он едва не погиб, осмелившись плюнуть под ноги врагу и сказать правду в лицо правителю. Сейчас он вырос и стал человеком, который научился молчать и ждать. Обрел настоящих друзей. Заручился поддержкой философов — наставников в академии. Сумел усыпить бдительность князя, заставив его поверить в то, что наследник погибшего клана смирился со своим положением простого горожанина.

Когда последняя песчинка упала на горку песка, советник Сун лично обошел все столы. Он останавливался у каждого, брал лист, подносил к свету, разглядывал нажим кисти, читал чэнъюй. У некоторых работ он не задерживался надолго. У других — удовлетворенно кивал. Возле стола Цзинь Сана он стоял дольше остальных, и это вызывало любопытство у претендентов, которых почти совсем не удостоили вниманием.

— Вы левша, — заметил советник Сун, осмотрев каллиграфию с легким наклоном влево и тонкими, изящными чертами. — От рождения или переучились?

— Переучился, господин советник, — поднявшись, юноша почтительно поклонился и одернув широкий рукав нарядного ханьфу.

— Почему? — пытливый, острый взгляд советника скользнул по нему и задержался.

— В семнадцать лет я упал с лошади и серьезно повредил правую руку, — ответил он. Эта история, придуманная для всех, стала настолько привычной, что он почти верил в нее сам. — Кости срослись плохо, и запястье осталось непослушным. Я научился пользоваться левой не хуже.

— Вот как… Это заслуживает уважения, — советник прищурился. — Чэнъюй «Нин цзин чжи юань», — он вновь поднял взгляд на Цзинь Сана, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. — Да… Вы хорошо знаете трактаты, — заключил он наконец и пошел дальше.

До вечера жители города разошлись, а пришедших из академий и других провинций накормили обедом, показали библиотеку, где хранились те самые трактаты, которые они сегодня переписывали. Князь сам желал осмотреть работы, и это могло занять достаточно времени. Видно, ему доложили про молодого человека-левшу, работа которого оказалась в числе лучших, и ближе к вечеру, когда Цзинь Сан и Бай Лин уже проголодались и заскучали, князь вызвал его.

Снова перед ним распахнулись огромные двери тронной залы с резьбой бегущих по спирали волков, но в прошлый раз он входил сюда пленником и бесправным, а теперь — лучшим студентом академии и почти свободным человеком. Цзинь Сан вошел, гордо расправив плечи. Он уже ничего не боялся.

За минувшие пять лет князь ни капли не изменился: все такой же прямой, насмешливый, с холодными глазами и волевым подбородком. В его фигуре, ровной и статной, не было ни намека на старость, хотя он разменял уже четвертый десяток.

— Я сразу догадался, что левша с искусной каллиграфией — это ты, — промолвил он без предисловий, когда стража оставила их наедине. — Что побудило тебя пойти учиться? Неужели при дворе Цзинь было настолько плохое образование, что за десять лет тебе его не хватило?

— В академии можно узнать то, чего не расскажут сыну князя. К тому же, учеба среди простых студентов первое время позволяла мне не сойти с ума.

— У тебя все еще есть шанс договориться со мной, — князь развернулся, к нему. За минувшее время Цзинь Сан окреп и возмужал, незаметно для себя самого раздался в плечах, хотя и остался по-прежнему худым для своих лет — на казенном рисе и скудных овощах. — Взять обратно свою провинцию и подписать договор.

— Дорога в провинцию для меня закрыта, господин Цао, — смиренно произнес бывший наследник, стараясь, чтобы голос не дрожал от тщательно сдерживаемого гнева. — Я не готов платить вам налог и объединять провинции против императора. Но, к счастью, я вправе этого не делать и оставаться здесь.

— И тебя устраивает быть пленником? — насмешливо выплюнул Цао Юань. Казалось, после этих слов он потеряет к нему всякий интерес. — Вот уж не думал, что сынок князя Цзинь такой малодушный трус.

Незаметно под рукавами ханьфу Цзинь Сан сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и даже правая рука отозвалась неожиданной силой. Слушать все это было невыносимо, но ради цели, которую он задумал, стоило потерпеть еще немного. Да, при дворе князя будет тяжелее, чем он мог подумать.

Если он согласится, он получит доступ к указам, стратегиям и к тому, о чем говорят за закрытой дверью. Одно дело — собирать слухи, сплетни и разговоры горожан, и совсем другое — наблюдать все это изнутри. Кланяться изменникам трона будет мерзко. Его станут считать предателем те, кто знал его отца и мать, презирать и плеваться, слыша его имя. Но он найдет способ передавать сведения на восток. Сможет если не остановить мятежников, то возглавить тех, кто действует против князя. Что ж, ради этого он готов надеть маску.

— Я понимаю, что сейчас у меня нет выбора, если я хочу остаться верным себе, — сказал он, глядя вниз. — Да, мне не нравится, как сложились обстоятельства, но лучше я буду заниматься полезным делом, чем сидеть и ждать тепла в Большие холода. А война когда-нибудь закончится, и вот тогда мы поговорим о справедливости.

Князь усмехнулся, дернув верхней губой. Ему нравилось, как теперь говорит этот щенок, и по прошествии времени в его словах уже не было дерзости и той горячности, которая когда-то едва не стоила ему жизни. Не будь он наследником Цзинь, Цао Юань с удовольствием оставил бы его при себе — умный, способный, упертый. Но держать его рядом — все равно что завести в доме змею. Однажды она ужалит. Впрочем, отпускать его из поля зрения тоже рискованно, и, раз уж змея в доме все-таки завелась, держать ее в руке было несколько лучше, чем позволять ползать на свободе.

Цао Юань подошел к нему и, цепко сжав воротник ханьфу, дернул к себе.

— Если посмеешь меня обмануть, пожалеешь, что родился на свет, — прошипел он и оттолкнул его. — Ступай. Тебя проводят.

Цзинь Сан учтиво склонил голову и вышел, с облегчением вздохнув, когда двери тронной залы закрылись за спиной. Бай Лина в тот день он больше не видел; скорее всего, друг не получил должности.

Ему выделили небольшую комнату в южном крыле. Юноша горько вздохнул, осмотревшись в новых покоях: князь над ним таким образом посмеялся — не можешь вернуться в родную южную провинцию, вот тебе юг на чужбине. Впрочем, комната оказалась довольно уютной: небольшая, аскетично обставленная, в сдержанных голубых тонах. Цзинь Сану было все равно, где спать — он полагал, что служба будет отнимать большую часть дня, а иногда и ночи, и долгое время ему придется проводить с князем или чиновниками.

Это было лучше, чем подземелье.

Цзинь Сан устроился у двери, спустив ноги со ступеней, и, обхватив руками колени, задумчиво посмотрел вдаль. Небо прочертила золотистая полоса заката, далекие силуэты гор почернели. Где-то там, далеко, в этих горах и за ними, шла война. Где-то там осталась его сестра. Только бы война не коснулась ее, не забрала у него последнего родного человека…

За спиной тихо скрипнула ширма. В дверном проеме появился грузный человек в высокой черной шапке с квадратным верхом — дворцовый евнух.

— К молодому господину посетитель, — прозвучал его безэмоциональный, бесполый голос. От этого шелестящего, будто ветер в зарослях, звука по коже пробирал мороз, будто говорил не человек, а призрак.

— Пусть войдет, — дернул плечом Цзинь Сан.

— Посетитель ожидает господина писаря в саду камней, — прошелестел евнух и с поклоном скрылся. Юноша со вздохом поднялся и, накинув плащ, вышел через заднюю дверь. Кому он понадобился на ночь глядя?..

В холодном и ярком свете луны сад камней казался выстланным серебром. Гладкая поверхность валунов была до блеску обтесана и отполирована, глубоким зеленым поблескивали нефритовые фигуры, карликовые деревья изогнули лапы, сделавшись похожими на мифических чудовищ. Здесь не висели фонари и не горели свечи во избежание пожара, но от освещения дворца падало достаточно света. В саду камней, повернувшись спиной ко дворцу, стоял высокий человек в черном ханьфу — услышав шаги, он обернулся, и юноша узнал доктора Си Чжи. Одет он был совершенно непривычно: в военную форму без знаков отличия, даже сбрил усы и короткую бородку и оттого сделался еще больше похожим на солдата. Не зная его в лицо, трудно было отличить от какого-нибудь рядового.

— Доктор Си! — изумленно воскликнул Цзинь Сан. — Что вы здесь делаете?

— Тшш, — он приложил палец к губам и, взяв юношу за рукав, отвел его в сторону с главной дорожки под сень бамбуковой рощи. — Вчера нам с Ао Мэнь удалось выяснить, что генерал Чжоу…

— Он же погиб, разве нет?

— Чжоу-младший. Сын занял место отца. Нам удалось узнать, что новый генерал, Чжоу Мин, восстановился после того, что сделали северяне, и возглавил императорскую армию. Говорят, что он молод, но талантлив и умен. Он собирается жениться и направляется в южную провинцию Наньхэ с большим отрядом. Болтают всякое, но говорят, что брак удивительно неравный. Он берет в жены простолюдинку, целительницу по имени Шэн Тао.

Цзинь Сан в изумлении подался вперед, но доктор вновь удержал его.

— Я помню, что, когда лечил тебя, ты в бреду называл имя сестры, ее звали Цзинь Тао, и она должна была найти доктора. Не думаешь ли ты, что она все-таки нашла его и, чтобы скрыться, взяла его семейное имя?

— А теперь выходит замуж за генерала? Какая-то чушь! — Цзинь Сан растерянно потер переносицу. — Моей сестре сейчас…

— Девятнадцать лет? Самое время выйти замуж.

— Но зачем она генералу Чжоу? Он ведь военный, будет служить, пока молод и полон сил. Жена и дети только обременят его.

— Кто сказал тебе, что брак не может быть фиктивным? Тем более, что это стараются скрыть. Если бы свадьба генерала не была связана с политикой, он закатил бы пышное празднество. В провинциях Наньхэ и Дуньян не голодают и не бедствуют. Но генерал женится быстро, поспешно и едва ли не тайно, причем не на дочери чиновника, советника или другого полководца, а на какой-то неизвестной девушке, у которой имя совпадает с тем, как звали твою сестру. Я почти уверен, что это она. И что Чжоу Мин женится не по любви, а по расчету.

— И что вы собираетесь делать?

— Поехать туда. Слиться с толпой. Найти твою сестру.

— А если это не она?

— Тогда я останусь при генерале и все равно попытаюсь ее найти. Вы должны знать друг о друге и быть заодно. Что будет, если два человека станут писать один и тот же свиток, не видя, что написал другой? Несогласованные действия не имеют смысла.

Доктор поклонился на прощание учтиво и коротко и собрался уходить. Цзинь Сан стоял в изумлении, глядя ему вслед, но вдруг спохватился:

— Господин Си! Погодите, — с этими словами он вихрем вбежал обратно в свои покои, заметался в поисках кисти и клочка шелковой бумаги, второпях написал тот же самый чэнъюй, что и на конкурсе, и вручил доктору. Теперь Цзинь Тао узнает его наверняка.