Глава 22

В саду камней было сумрачно и прохладно даже в жаркий час Козы: низкие ветви кедров с налитыми тяжестью шишками и темными иголками закрывали полуденное солнце, и камни оставались прохладными, а в живом фонтане посреди сада в виде двух больших и почти плоских чаш тихо журчала вода. У фонтана расположился молодой чиновник в ханьфу цвета морской волны и бросал в пруд клейкие комочки риса, разбирая рисовые шарики. Жирные золотистые карпы, огромные ненасытные чудовища, выпрыгивали из воды, разевая беззубую пасть, и дрались за щедрое угощение, отчего вода в тихом пруду будто вскипела.

Когда рис закончился, молодой чиновник подобрал свитки и кисти и, невесело вздохнув, направился обратно во дворец — его недолгий отдых тоже закончился. Цзинь Сан прослужил писарем при дворе князя уже почти месяц. За это время он выучил то, чего предпочитал бы не знать: как опускать глаза в нужный момент, как кланяться ровно настолько, чтобы выказать почтение и не уронить достоинства, как держать лицо непроницаемым, когда князь отдает приказы, от которых кровь стынет в жилах. Он писал указы об огромных налогах на крестьянские семьи, о призыве в армию по одному, по два мужчины с каждой семьи, о конфискации имущества у семей, заподозренных в уклонении от службы. Его рука выводила иероглифы и ни разу не дрогнула, но каждую ночь, возвращаясь в свою крохотную комнату в южном крыле, он опускался на циновку, доставал из потайного ящика таблички родителей и долго сидел неподвижно, закрыв глаза. Он не знал, что сказать отцу и матери, чтобы на Небесах им было спокойно: жаловаться не хотелось, обманывать, что все хорошо, было ни к чему, а от правды у него самого разрывалось сердце.

Он понимал, зачем он здесь, знал, что всего лишь играет роль послушного подчиненного, но от этого знания не становилось легче: он чувствовал себя так, будто каждый день раз за разом изменял своей родине и предавал память родителей. Каждую ночь он молил их о прощении, каждое утро снова надевал белую маску. Потому что помнил о друзьях, которые в него верят, о сестре, которая, должно быть, страдала не меньше, став очередным камушком на поле игре в вэйци, о бесстрашном докторе Си Чжи, который рискнул всем и переметнулся на чужую сторону ради их общего дела.

Три недели тянулись, как три луны — вяло, однообразно и долго. Князь Цао Юань появлялся в тронном зале с восходом солнца и до полудня принимал чиновников, просителей и евнухов, его голос, сухой и резкий, как пустынная колючка, разносился под высокими сводами залы, и придворные вздрагивали, когда он кричал. Цзинь Сан сидел за низким столиком в углу с кистью и бумагой, записывал все, что говорилось на сборах и советах, а к часу Лошади у него основательно начинали ныть колени и пальцы от беспрерывного письма. Иногда и в час Козы ему не давали отдохнуть: князь хотел издать указ или внести правки в уже существующий, оставлял писаря, когда все расходились, и долго, занудно диктовал. Ему было плевать, кто за ним записывает. Но Цзинь Сан знал, что его держат здесь не столько как хорошего работника, столько потому, что так удобнее князю. Поэтому, пока он был полезен, он мог держаться меж двух берегов.

Однажды князь оставил его и вместо полуденного отдыха приказал записать фамилии семей, подозреваемых в связи с империей и заговоре против трона. Список был длинным: целых девять фамилий, под каждой из которых числилось еще по пять-шесть человек. Возле каждой из фамилии следовало поставить решающий судьбу иероглиф: «казнить», «изгнать» или «конфисковать имущество». Цзинь Сан молча писал, иероглифы семей ложились тяжело, в один момент рука дрогнула, но он вовремя отнес ее в сторону и капнул тушью не на указ, а на свой ханьфу. Перед мысленным взглядом появлялись лица незнакомых людей: старики, женщины, дети, чьи-то родители, дочери, сыновья. Он не знал никого из них, но догадывался, что многие из них невиновны, что их настоящая вина лишь в том, что они сумели разбогатеть, открыть собственное дело, купить землю или без долгов выплатить налог. Счастье могло стоить жизни.

Закончив, Цзинь Сан с поклоном на двух руках передал свиток князю и остался сидеть перед пустым столом, глядя вниз. Он сжал дрожащую левую руку правой, сильно, до боли, и боль отрезвила его, а потом ушла, заменившись холодной яростью.

Один или два раза в неделю, когда служба выматывала его не слишком сильно, он выбирался из дворца через заднюю дверь своих покоев и сад камней, снимал приметную шапку чжаньцзяо-футу и бежал в Академию Сюйянь, через торговые районы и извилистые горные тропы, небезопасные в темноте. У ворот Академии его всегда встречали Бай Лин или Ао Мэнь, старшие ученики, которые могли покинуть академию в любое время. И, несмотря на то, что Академия Сюйянь была полна правил и запретов, именно там наследник южного клана чувствовал себя в безопасности.

В одну из таких ночей, в час поздней Крысы, друзья собрались в павильоне Тихого чтения, который был их местом уже пять лет. Отсюда открывался вид на бескрайние лесистые горы, что поднимались волнами из земли, и река Бэйхэ оплетала их внизу, словно брошенная на землю шелковая лента. Свежий и прохладный ночной ветер свистел над пропастью и приносил с горы запах хвои и морозный аромат вечного снега. Цзинь Сан, Ао Мэнь, Бай Лин, Сюй Кан и Фан Эр устроились на бамбуковых циновках вокруг низкого столика с чаем и рисовыми лепешками с курицей, угощением от семьи Сюй Кана.

Первым неожиданно заговорил Ао Мэнь — все привыкли, что красивый юноша с тонким, надменным лицом и очень добрым сердцем обыкновенно отмалчивается, предпочитая слушать. Он всегда был внимателен к словам товарищей, но особенно любил слушать Цзинь Сана, а сегодня сам готов был передать ему новости. Ао Мэнь притащил из города целый короб ароматной клубники, и друзья, как дети, сидели на краю обрыва и уплетали большие спелые, будто стеклянные, ягоды.

— Цзинь Сан, ты еще не знаешь, но я думаю, что это важно для тебя. На прошлой неделе ты не смог прийти, а до нас дошло письмо от Гун Цзе. Он написал коротко, что их отряд дворцовой стражи возвращается. Капитан Дао Лян получил ранение на перевале Минбо. Генерал Син Чжухэн, командующий северной армией, отправил его выздоравливать, и заодно — в столицу с докладом. Гун Цзе не сказал, какие у него сведения — полагаю, боялся, что письмо могут прочитать, — юноша понизил голос и опустил глаза, вертя в пальцах край шелкового пояса. — Но он написал, что говорят среди солдат. Что большая птица летит на юг, клевать маленькую птицу и откладывать яйца в новом гнезде.

— Большая птица… — задумчиво поскреб подбородок Цзинь Сан. — Генерал Чжоу? А маленькая птица — наместник князя?

— Похоже на то, — сказал Сюй Кан, который почти впервые на памяти Цзинь Сана не жевал, а слушал серьезно и вдумчиво. — Когда мои родители собрались переезжать, матушка тоже говорила что-то подобное. Что большим птицам — большое гнездо. А у нас семья большая, я старший, еще три сестренки, одна — невеста и две подрастают, и два брата, но они совсем маленькие. И похожи, как две капли воды, не отличить, — юноша улыбнулся, подумав о родных, и все тоже невольно заулыбались, слушая его и вспоминая свои семьи. Но Цзинь Сану было грустно, и Ао Мэнь тоже не разделял всеобщей щемяще-нежной тоски.

— Это плохо, — добавил Ао Мэнь. Он сидел, как всегда, с прямой спиной и бесстрастным лицом, которое давно перестало казаться друзьям надменным и холодным. Его тонкие пальцы, сжимающие пояс, напряглись еще сильнее. — Если Дао Лян доложит, что генерал Чжоу готовит поход на юг, то князь может послать подкрепление в Наньхэ или подготовить наместника к этому. Тогда генерал Чжоу будет очень уязвим.

— Но мы не можем поехать на юг и предупредить его раньше, — пожал плечами Сюй Кан.

— Зато мы можем задержать отправку войска, — тихо произнес Ао Мэнь, помолчав. — Я помню, Фан Эр, твой отец-судья разбирал подобное дело. Кто-то нерадивый спутал дорожные карты, и торговцы не смогли отправить караван вовремя. Тогда в провинции Сицзе, куда они отправляли зерно, посевы задержались на неделю, и в сезон Колошения хлебов, когда пришла пора собирать урожай и платить налог, люди не смогли сделать это вовремя, и многие из западной провинции были наказаны за неуплату. Когда вскрылась правда, купцов заставили выплатить неустойку… Но не это важно.

— Важно то, что можно спутать карты умышленно, — подхватил Цзинь Сан воодушевленно, поймав благодарный взгляд друга, который не любил говорить много и долго. — И я это сделаю.

— Ты⁈ — все хором воскликнули одно и то же и взглянули на него так, будто он предложил лично возглавить бунт на главной площади. Цзинь Сан смутился и потеребил рукав ханьфу, как всегда делал, волнуясь.

— Ну, я. Надо же мне как-то оправдывать службу во дворце, — неловко добавил он, пытаясь шуткой успокоить товарищей. — Ты, Сюй Кан, можешь посеять слух среди своей семьи, а они уже, будь уверен, распространят его по всему торговому переулку, что в провинции Наньхэ зреет восстание из-за налогов на зерно и другие продукты. Среди ремесленников, если начать с гончарного квартала, — Цзинь Сан многозначительно взглянул на Бай Лина, — можно начать перешептывания о том, что наместник Наньхэ, которого посадил князь Цао, погряз во взятках. Если подобные слухи дойдут до твоего отца-судьи, Фан Эр, то он может подать это дело на рассмотрение князю.

— Я потружусь, чтобы он так сделал, — степенно кивнул сын судьи.

— Если сведения о налогах, зреющем восстании и о взятках наместника дойдут до князя, он отправит туда войско в первую очередь не для защиты наместника, а для разбирательства. Скорее всего, я тоже поеду, чтобы вести записи. И найду способ предупредить генерала Чжоу…

— А что насчет провинции Сицзе? — вдруг подал голос Бай Лин. — На них мы можем рассчитывать?

— Из того, что мне известно, юг и восток уже заодно, не учитывая только того, что юг у князя под контролем, — задумчиво проговорил Цзинь Сан и поскреб пальцем кончик носа. — Генерал Чжоу держит горы Тайшань, и еще у него поддержка императора. Западная провинция Сицзе тоже под контролем князя, но мы можем попробовать… заставить его сомневаться в западной преданности.

— Там правит старый князь Люй. Он присягнул князю Цао после того, как проиграл войну между ними. Но я слышал, — Ао Мэнь запнулся, будто тщательно подбирал слова. — Слышал, что князь Люй не слишком этим доволен. Земли Сицзе обложены огромным налогом и набором в армию, а война с империей его не интересует. Если бы ему предложили присягнуть на верность другому правителю севера, он бы это сделал.

— А у кого еще есть законные права на престол? — Цзинь Сан вдруг повернулся и серьезно посмотрел на него, и Ао Мэнь смутился его пристального взгляда, пожал плечами. Его лицо, красивое и горделивое, вдруг омрачилось печальной и задумчивой тенью.

— Есть один человек, но… ему бы я не доверял. Давно, еще до того, как император сослал сюда своего брата, северной провинцией правил другой род — род Ван. Князь Ван был уже в преклонном возрасте, но его сын, Ван Ци, подавал большие надежды. Он учился в столице, служил при дворе императора, был военным советником при генерале Чжоу-старшем. Он должен был унаследовать трон после смерти отца. Но когда старый князь умер, император не утвердил его наследником. Вместо этого он отправил на север своего брата — Хуан Юаня, который тогда отрекся от семейного имени и взял фамилию Цао, что означает «поднимающийся, рассветный». Так князь Цао Юань получил провинцию, а Ван Ци остался ни с чем.

— И что с ним стало? — прищурился Фан Эр.

— Он по-прежнему служит в рядах чиновников, но большего мне неизвестно, — снова пожал плечами Ао Мэнь. — Но если бы представился случай и кто-то предложил ему вернуть трон предков, он бы, наверное, согласился.

Цзинь Сан яростно скреб кончик носа, так, что вскоре стало больно, и слушал внимательно, но от количества фактов ему делалось дурно. Он ничего не слышал про чиновника Ван Ци, но это многое меняло: например, то, что трон под князем Цао не так уж и крепок, как могло казаться поначалу. Неизвестно, на чьей стороне этот чиновник Ван, но если он по-прежнему служит, то, скорее всего, на прежнем месте — где-то на востоке, а значит, при генерале Чжоу, если военный, или при дворе императора, если ученый. Значит, теперь ему вдвойне нужно попасть на юг, когда князь Цао пошлет туда своих людей. Неважно, для чего: для подкрепления против генерала или же для того, чтобы разобраться с делом о взяточничестве наместника, — Цзинь Сан должен найти сначала сестру, а потом и чиновника Ван Ци.

За разговором с друзьями ночь пролетела, как одно мгновение, от прохладного горного воздуха чай остыл, и начало светать. Небо из черного сделалось темно-синим, потом над горами вспыхнула тонкая золотистая черта, стирая ночную мглу. На высоком небосклоне одна за другой гасли тускнеющие звезды, в густых зарослях запели соловьи, а потом проснулись и другие птицы, и, когда солнце вскарабкалось на перевал и свесило в долину реки Бэйхэ первые, еще короткие и не самые теплые лучи, воздух уже наполнился ароматом мокрой земли и магнолий, журчанием утренних ручьев, стекающих из-под вечного снега, и оглушительными воплями цикад.

Сюй Кан и Фан Эр решили размяться, и сын судьи показывал неуклюжему приятелю движения цигун, Бай Лин спрятался в беседку от ветра и принялся дописывать неоконченный новый свиток правил академии — старый поистрепался, и наставники попросили его, как старшего ученика, привести надписи в порядок. Цзинь Сан и Ао Мэнь остались вдвоем у обрыва, сидели рядом и молчали, свесив ноги в пропасть и почти касаясь друг друга плечами — совсем как в тот день, когда они познакомились пять весен назад. Однако наследник южного престола был необыкновенно задумчив и серьезен, а его друг — печален, как никогда. Они молчали, но между ними все было сказано давно, и они понимали друг друга без слов. Цзинь Сан чувствовал себя оплеванным, даже несмотря на то, что осознавал, что поступает правильно. Ао Мэнь не знал, как его поддержать и чем еще помочь, кроме того, на чем они уже условились. Он бы с удовольствием помогал делом, но это Цзинь Сан служил дворцовым писарем, а не он.

Вершины голубых гор плавали в утреннем тумане, и солнце разливалось по долине, освещая темные силуэты деревьев и скал. Холодный ночной ветер прогрелся в считанные минуты, но до этого склона все никак не доходило тепло, и сидеть на камнях было холодно. Ао Мэнь поднялся первым. Цзинь Сан, отряхнув ханьфу, собрался уходить.

— Спасибо тебе за клубнику, — улыбнулся он. — Я вспомнил детство.

— Пустяки. Я рад, что угодил вам. И еще, Цзинь Сан… возьми это на счастье, — друг снял с шеи крохотный нефритовый кулон в виде птицы с распростертыми крыльями и надел на него. — Феникс — это птица, которая умирает и возрождается из пепла. Ты похож на феникса. Я верю, что ты обретешь свое гнездо.

Цзинь Сан церемонно поклонился, накрыв кулак ладонью — по привычке, попутал руки и сжал в кулак левую, хотя мужчинам полагалось кланяться с правой рукой. А потом снял с пальца небольшую золотую печатку с иероглифом «счастье» и протянул юноше. Ао Мэнь смутился:

— Что ты, не нужно! Это твоя память о доме.

— Вы все стали моей второй семьей и вторым домом, — серьезно ответил Цзинь Сан. — В конце концов, мы ведь с тобой не прощаемся. И я смогу попросить у тебя это в любой момент.

— Да, точно, — юноша обрадованно кивнул и поклонился с не меньшим почтением. — Конечно, обязательно проси.

В ту ночь Цзинь Сан так и не сомкнул глаз и вернулся во дворец только к утру, когда уже совсем рассвело — на сон времени не осталось, но даже несмотря на то, что предстоял трудный день, он ни о чем не жалел.

После завтрака князь принял капитана дворцовой стражи, Дао Ляна, у себя. Дао Лян вошел сразу же в дорожной одежде — видно, приехал с рассветом. Он был все такой же, каким его Цзинь Сан помнил: высокий, порывистый, с громким голосом и быстрыми, злыми глазами, однако он соблюдал правила. Войдя в тронный зал, поклонился ступеням у княжеского трона, не поднимался, пока ему не позволили. Цзинь Сан сидел в углу за низким столом с кистью, готовясь записывать, что князь сочтет нужным. Он старался не смотреть на капитана: при одном только воспоминании о нем сразу же начинала болеть правая рука, но не видеть его не получалось: он стоял так близко, что юноша мог разглядеть золотой узор на его одежде и шрам, выступающий из-под налобной повязки.

Когда ему дозволили говорить, он выпрямился и поднялся с колен.

— Генерал Син Чжухэн проиграл, ваше превосходительство, — промолвил капитан стражи тихо и глухо, словно сквозь зубы, словно стыдясь сказанного. — На перевале Минбо силы были… неравны. Имперская армия закрепилась на восточных склонах.

Цзинь Сан не мог не заметить, как сухая и жилистая рука князя до скрипа сдавила подлокотник трона, однако лицо правителя оставалось внимательным и бесстрастным.

— У нас есть сведения, что генерал Чжоу Мин женился на простолюдинке с юга и собирается двинуть войско в провинцию Наньхэ. Мы полагаем, что это явный бунт против вашего наместника на юге. Если это произойдет, то провинция Бэйчань потеряет контроль над южными землями. Вам известно, что генерала Чжоу любят и ценят больше, чем нашего человека.

Князь помолчал, обдумывая сказанное. Его пальцы разжались, и ладонь хлопнула по натянутому бархату — это был жест человека, который все решил.

— Этого не будет, — произнес он с удивительным спокойствием, однако в его голосе звенела ледяная сталь. — Цзинь Сан, пиши. Послать в южную провинцию Наньхэ подкрепление численностью в пять сотен человек. Командующим пятью сотнями назначаю капитана дворцовой стражи Дао Ляна. Отвечать за армию… Син Чжухэн.

Цзинь Сан сглотнул, на мгновение задержал кисть в чернильнице, стараясь унять волнение, чтобы рука не дрогнула, и вывел последние иероглифы медленно, словно ожидал, что за пару мгновений князь передумает.

Они говорили еще долго: о том, как идет война, о том, что случилось в горах Тайшань за минувшие недели, и Цзинь Сан жадно слушал, с трудом успевая записывать, однако из его памяти не ускользала мысль о том, что это он может придумать неплохой план, а генерал Чжоу ничего об этом не знает.

Выйдя из тронной залы по окончании приема, Цзинь Сан уединился у фонтана в своем любимом саду камней и долго мыл руки, словно желая смыть всю ту грязь, что ему пришлось написать за время разговора правителя с командиром, а потом наклонился и долго плескал прохладной водой себе на лицо, остужая разгоряченную голову. Нужно начать действовать — делать то, о чем они накануне договорились с друзьями. Иначе генералу Чжоу и Цзинь Тао — если это, конечно, и правда она стала его женой, — грозит серьезная опасность.