Глава 23

Через два дня, улучив момент, когда библиотека пустовала, Цзинь Сан пробрался туда: стража пустила его без лишних вопросов, княжескому писарю дозволялось входить в библиотеку, ведь это было частью его работы. Библиотека была внушительной: для нее всегда выделялся отдельный павильон, и князь Цао не делал исключения. Большое черное здание с загнутыми крышами и красными фонарями было сопряжено с дворцом небольшой крытой галереей, и все чиновники не только могли легко попасть, но и должны были это делать с некоторой периодичностью: когда выходили новые или исправленные уставы и законы, когда кто-либо из высокопоставленных лиц писал новые цзюани и их следовало прочесть всем.

Внутри в библиотеке всерьез можно было заблудиться. Архитекторы спрятали в ней множество переходов и комнат, в том числе и секретных, в каждой из которых хранились трактаты, бамбуковые дощечки, глиняные пластинки, книги, свитки, цзюани. Войдя и громко чихнув от пыли, юноша с тоской обвел взглядом высокий деревянный шкаф с множеством полок и выдвижных ящиков: искать здесь военные планы можно было бесконечно.

Но вскоре ему повезло: он заметил, что в углу каждого шкафа были выжжены иероглифы, обозначающие, что именно здесь хранится. Обойдя несколько десятков бесконечных полок, он наконец нашел то, что искал: на видном месте располагался трактат «Искусство войны», а значит, там можно было найти все о военных действиях.

Цзинь Сан перебирал свитки один за другим, стараясь не шуметь. Наконец, в углу на нижней полке, обнаружилось то, что он искал: совсем новенький свиток с планом провинции Наньхэ и княжеского дворца. Достав чистую бумагу, кисть и тушь, он прижал его камнями и принялся перерисовывать, намеренно совершая ошибки, и так увлекся, что не сразу услышал шаги.

А когда услышал, как гулко они отдаются эхом под высокими сводами, то поспешно свернул свою работу, кое-как запихнул между свитков в нижний ящик и сделал вид, что увлеченно разглядывает план провинции.

Князь Цао Юань неторопливо вошел, встал у него за спиной и еще некоторое время смотрел на него сверху вниз. За его спиной маячили двое стражников с бумажными фонарями, и отблески света плясали на стенах, затрудняя чтение. Цзинь Сан поднял голову.

— Потрудись объяснить, что ты здесь делаешь, — холодно промолвил князь, скрестив руки перед собой. Юноша нервно прикусил губу и вскочил, поспешно кланяясь, но, уставившись в пол, ничего не сказал.

— Отвечай! — голос князя хлестнул, как удар бича.

— Ваше превосходительство… Это ваше поручение, — быстро нашелся он. — Вы просили меня найти план тракта через горы. Я случайно наткнулся на план провинции Наньхэ и… засмотрелся. Это все-таки мой дом, — смущенно добавил он и снова склонился, опасаясь поднять глаза.

— Засмотрелся, — хмыкнул князь, обойдя его кругом. — Тогда зачем тебе тушь и кисть? Обыскать, — кивнул он стражникам, и те бесцеремонно принялись ощупывать одежду юного писаря, вертеть его из стороны в сторону и дотошно выворачивать каждую складку ханьфу. Цзинь Сан замер, забыв, как дышать, но у него при себе ничего не осталось, и, если они не догадаются заглянуть в ящик — бояться пока было нечего.

— Ты лжешь, — спокойно сказал князь. — Но я не понимаю, зачем. Если ты хотел испортить план провинции, то это пустая трата времени. У меня их десятки. Можешь не трудиться. Если ты попросишь прощения, я забуду, что это видел.

Цзинь Сан незаметно сжал в кулаках края широких рукавов дворцового одеяния. Просить прощения за то, что он не совершал? Нет, никогда! Так недолго, и князь заставит его встать на колени.

— Нет, — сказал он. — Я ни в чем не виноват. Вы не уличили меня ни в чем. Как вы можете обвинять?

— Тогда объясни, что ты делаешь в моей библиотеке с планом враждебной провинции? — едко усмехнулся князь. Юноша ничего не ответил, внимательно разглядывая носки мягких и бесшумных кожаных туфель. Как жаль, что их способность ступать бесшумно по самым скрипучим лестницам не помогла ему сейчас.

— Молчишь? — князь приподнял бровь, обойдя его кругом. — Ну что ж, ладно. Рано или поздно мы узнаем правду. Я хотел сказать, что отправляю тебя в провинцию Наньхэ с капитаном Дао и его людьми. Будешь тихо записывать все, что там произойдет и что будет сказано, и привезешь мне.

Сердце радостно дрогнуло. Неужели князь его отпускает? И он сможет увидеть генерала Чжоу, тайно поговорить с ним, рассказать всю правду… А может быть, увидит и ту самую женщину — его жену, быть может, это и правда его сестра?

— Но у меня есть условие, — продолжал князь, полюбовавшись мгновение-другое его плохо скрываемой радостью, тон его сделался холоднее, и Цзинь Сан почувствовал, как по спине когтистой лапой скользнул тревожный холодок. — Если ты хоть на один шаг приблизишься к генералу Чжоу или кому-нибудь из его людей. Если ты посмеешь хоть слово сказать кому-либо из чужаков. Если ты хоть как-то дашь им понять, что ты на их стороне, все твои друзья умрут.

Цзинь Сан вздрогнул и схватился рукой за край деревянных полок, но попытался сохранить самообладание:

— Но вы не знаете моих друзей. В провинции много простых горожан, с кем я общаюсь.

— Да? — прищурился князь и, шагнув вперед, приблизился к нему вплотную. — Ао Мэнь, Гун Цзе, Бай Лин, Сюй Кан, Фан Эр — это тебе о чем-нибудь говорит? Их жизнь будет залогом твоей честности.

— Что с ними? — прошептал Цзинь Сан. Голос показался хриплым, будто не своим.

— Они в темнице и обвиняются в измене трону. Ты знаешь, какая казнь ждет за измену? — князь подошел к нему вплотную и, понизив голос, наклонился к нему: — Ее называют «и-тянь дао сы». Смерть от тысячи порезов.

Сердце пропустило удар и обрушилось в колени. Цзинь Сан пошатнулся и с трудом удержал спину прямой, а лицо — бесстрастным. В глазах на миг потемнело, и он сжал зубы, чтобы не сказать ничего лишнего, но в груди сделалось горячо и больно, как будто плеснули кипятком. У князя повсюду свои ищейки! Перед глазами встало их тайное место, которое могло быть не таким уж и тайным, все его ночные и утренние похождения, все пять лет, что он там проучился. Нельзя, нельзя допустить, чтобы они пострадали из-за него!.. Но и ехать на юг просто так, простым писарем, обыкновенным слугой князя, тоже было никак невозможно, тогда все пятилетние старания пропадут зря и неизвестно, когда в следующий раз их дороги с генералом и его женой пересекутся вот так удобно. Надо было срочно что-то придумать.

— Капитан Дао Лян выезжает в провинцию Наньхэ сегодня вечером. Ты поедешь с ним и выполнишь мою просьбу, — добавил Цао Юань. — А потом вернешься, и я отпущу их, если ты будешь вести себя хорошо.

С этими словами князь развернулся и вышел так стремительно, что лежащие с краю свитки дрогнули и рассыпались. Цзинь Сан поспешно подобрал их, прижал к груди и проводил взглядом уходящего правителя и стражу, но у выхода те задержались и вопросительно обернулись в его сторону.

Первая часть плана с треском провалилась, но в те минуты молодому наследнику было совсем не до этого. Насмешливый внутренний голос, отчего-то превратившийся в сухой и холодный, как первый снег, голос Цао Юаня, раз за разом повторял имена друзей. Князь знал о них все. Знал, с кем он дружит, куда он ходит, знал каждый его шаг и давал видимую свободу лишь для того, чтобы усыпить бдительность. Цзинь Сан плел сети, а в итоге попался сам в сети куда более крупные и опасные, и выхода из них пока что не находилось. Нельзя допустить, чтобы друзья пострадали из-за его неосторожности — он и так стал слишком беспечен. Но и того, чтобы визит в провинцию Наньхэ прошел впустую, тоже нельзя оставлять просто так.

Были еще приемы и одно собрание, на которых князь Цао заставлял юношу писать так много и так быстро, что у него просто не оставалось времени на собственные размышления. Это лето выдалось на удивление жарким для северной земли, в тронном зале было душно, и от волнения дышать казалось еще тяжелее; Цзинь Сан с трудом досидел до конца всех церемоний, от обеда отказался, сославшись на то, что его мутит от жары и он хотел еще успеть собрать вещи, и ненадолго уединился у себя.

Нужно поговорить с генералом и его женой — возможно, Цзинь Тао — до того, как они успеют что-либо предпринять. Предупредить их о том, что как только они решатся атаковать, ответом будет многосотенная армия северного князя, а генерал навряд ли брал с собой так много людей. Вместе подумать над тем, как получить провинцию без кровопролития. Возможно, у генерала есть план. Но может быть и так, что он полагается на силу. Времени недостаточно. Пока сдвинется с места дело о взятках, которое пустили в качестве слуха, пока его проверят, пошлют людей разбираться, поймут, что это неправда — пройдет много дней, и нет уверенности в том, что со своим наместником князь расправится так же быстро, как с кем бы то ни было из чужаков. Все эти действия разве что ненадолго отвлекут его внимание. План хороший, но времени нет.

Они выехали на закате. Тусклое северное солнце упало за горную гряду, и вокруг быстро потемнело; всадники сначала ехали с фонарями, покачивая ими на длинных тонких палках, как удочками, потом фонари оставили и выехали на открытую местность, где от луны было достаточно холодного, тусклого отблеска. В отряде, который послали вперед, было человек пятьдесят; остальные должны были ехать следом, через один, два и три дня, небольшими группами, чтобы не вызывать подозрений. Генерал не должен видеть большое войско северян в одном месте. Цзинь Сан считал, что генерал должен узнать все.

Дорога на юг заняла почти десять дней. Каждую ночь звезды дрожали над горами, тихо мерцая в звенящей тишине, и Цзинь Сан, уходивший спать позже всех, сидел у костра, обхватив колени и положив на них подбородок, и молча думал. Первые дни пути дорога пролегала через окрестные поселки и перевалы, которые он помнил очень хорошо даже по прошествии пяти лет: тогда его везли на север пленником, связанным, беспомощным, и он едва держался в седле от голода и потери крови. Очертания гор не изменились: те же мягкие высокие волны камней и снега, те же отвесные скалы и хищные улыбки перевалов, то же узкие тропы над пропастью. Точно так же ветер завывал в расселинах. И точно так же молодой наследник южного клана снова был пленником, и хотя руки его были свободны, он все равно ощущал себя связанным обстоятельствами.

Мысли всякий раз возвращались к друзьям, и, оставаясь один, он молился Будде за то, чтобы они были живы, за то, чтобы у князя Цао Юаня еще остались крупицы совести. За то, чтобы Сюй Кан еще увидел своих братишек и сестренок. За то, чтобы Фан Эр стал хорошим судьей. За то, чтобы Бай Лин все-таки выдержал экзамен на чиновника — если такие честные и справедливые, как он, будут у власти, то за судьбу северной провинции будет куда меньше беспокойства. Чаще других в памяти появлялся и Ао Мэнь, самый первый человек, с которым они подружились. Цзинь Сан сжимал в кулаке нефритового феникса и молился — не мантрами, не сутрами, обыкновенными просьбами. Впервые он просил кого-то о снисхождении, пускай даже не для себя, и впервые ему не было за это стыдно.

Горы постепенно расступались. Снег сменился затяжными дождями, дожди — густым и влажным туманом. Воздух стал другим: не сухим и колким, как на севере, а мягким, влажным, он наполнился запахом теплой земли и прелой листвы. Дорога пошла под уклон в другую сторону; кони чавкали копытами по мокрой глине, по сторонам замелькали бамбуковые рощи, рисовые террасы, залитые водой, крестьянские хижины с соломенными крышами. Юг. Его юг. Он не видел его пять лет — и теперь не мог смотреть без боли.

На восьмой день они пересекли границу провинции Наньхэ. Солдаты в форме южного гарнизона — Цзинь Сан не без удивления заметил, что форма на них осталась своя — едва взглянули на княжескую печать и пропустили без досмотра, провожая процессию злыми, усталыми взглядами. Видно, наместник не слишком заботился о вверенных ему людях.

Столица, город Наньлэн, встретила их низким свинцовым небом и сильными струями летнего дождя. Загнутые макушки зданий, крытые темной черепицей, блестели от влаги; узкие улочки, вымощенные камнем, были тихи и пустынны — только несколько торговцев у рыночной площади поспешно сворачивали свои лотки, завидев вооруженный отряд. Город словно замер в ожидании то ли гостей, то ли беды.

Цзинь Сан смотрел по сторонам и не узнавал улиц. Вот здесь раньше располагалась чайная мастера Гао, куда они всей семьей ходили слушать игру на цинь и пипе отличных музыкантов. Теперь на ее месте — склад с заколоченными окнами. Вот здесь была книжная лавка дедушки Чжана, у которого он купил свой первый трактат по истории династий. Теперь здесь лавка оружейная, и на вывеске вместо иероглифа «чтение» — иероглиф «сталь». Война и время переписали город заново, и от его детства почти ничего не осталось.

Только дворец наместника — бывший княжеский дом — располагался на прежнем месте, но теперь его тоже было не узнать. После пожара его перестроили силами строителей, прислуги и городской стражи, и теперь огромное здание возвышалось на холме в центре города, за высокой каменной стеной с причудливыми башнями по углам. Когда-то стены эти были белыми, с красными воротами; теперь они потемнели от дождей, от времени и довольно безответственного отношения, а ворота были выкрашены в темно-синий — цвет князя Цао Юаня. Над входом тихо покачивался стяг северной провинции: волки, бегущие по спирали. От символа рода Цзинь — летящего журавля над водой — не осталось и следа. Журавль улетел.

Стражники у ворот, узнав печать князя Цао, распахнули тяжелые двери, и отряд чинно въехал на внутренний двор. Здесь было неожиданно людно и шумно: чиновники в темных ханьфу сновали туда-сюда, все до единого кланялись прибывшим гостям, слуги несли подносы с едой и глиняные кувшины, в дальнем углу двора конюхи принимали лошадей. Цзинь Сан спешился вслед за остальными, отдал поводья слугам, и его колени едва не подогнулись — не от усталости, а от волнения. Он стоял на родной земле у ступеней своего дома, но теперь здесь все было до боли чужим, как будто ворота захлопнулись навсегда.

К горлу подобрался колючий ком, но юноша сглотнул и выпрямил спину. В конце концов, пять лет назад он не верил, что вернется сюда живым, а значит, нет предела силе и возможностям того, кто стремится к великой цели. Если нет выхода, то должен быть тайный вход.

Капитан Дао Лян, не теряя времени, направился вверх по ступеням, ни на миг не задерживаясь. Цзинь Сан последовал за ним, невольно размышляя — каково капитану возвращаться гостем в тот дом, куда он впервые вошел убийцей? Впрочем, капитан не был так же сентиментален, да и наверняка бы не вспомнил, как выглядел дом раньше, при клане Цзинь — тогда ему было не до рассматривания интерьера.

Дворцовые евнухи провели их в тронный зал, и у тяжелых дверей, украшенных серебром и золотом, Цзинь Сан за спиной у капитана Дао незаметно сделал глубокий вдох и по привычке сжал края рукавов, успокаиваясь. Невозможно было войти в тронный зал собственного дома без тревоги и горечи. Слишком живой здесь еще была память об отце и матери. Прошло пять лет, но Цзинь Сан помнил галереи, повороты и расположение комнат, и мысль о том, что если бы не князь Цао, если бы не жестокость капитана, который невозмутимо шагал впереди — отец сейчас был бы жив.

В уголках глаз сделалось горячо, и юноша поспешно вытер лицо прохладными ладонями, тихонько шмыгнул носом, загоняя слезы обратно. Нельзя показывать эмоции. Не сейчас. Это не их дело. Это его собственная боль и его личное горе, над которым не посмеют насмехаться проклятые захватчики.

После отстройки тронный зал тоже почти не изменился: те же высокие деревянные и каменные своды, высокие ровные колонны, каменные плиты на полу, отполированные десятками тысяч шагов. Только шелковые картины, изображавшие сцены из жизни предков, исчезли; вместо них на стенах висели знамена с гербом князя Цао. И на возвышении, где раньше стоял трон его отца, теперь стоял массивный стол из черного дерева, а за ним сидел человек.

Наместник Фэн Жохань был примерно одного возраста с князем: лет сорока с небольшим, с седыми висками и глубокими складками у поджатых губ. Он носил темно-зеленый ханьфу с вышивкой в виде золотых облаков, а на голове — высокую шапку чжаньцзяо-футу с длинными палочками по бокам. Его лицо казалось спокойным, даже в меру приветливым, но глаза оставались холодными, оценивающими и выдавали человека, привыкшего к власти и не доверяющего никому.

Дао Лян отвесил поклон — ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Господин наместник, капитан Дао Лян с отрядом из полусотни человек прибыл по поручению князя Цао Юаня.

Фэн Жохань медленно кивнул ему и перевел взгляд с капитана на его спутника-тень. Его глаза на мгновение задержались на правой руке юноши. Во избежание ненужных движений и внимания к неподвижному запястью Цзинь Сан носил небольшой кожаный наруч длиной до середины предплечья.

— Много о вас рассказывали, писарь Цзинь, — произнес наместник. — Говорят, вы — лучший мастер-каллиграф Академии Сюйянь. И что вы родились где-то в Наньхэ.

— Да, господин наместник. Я родился в столице Наньлэн.

— Да, говор у вас и вправду южный… В таком случае, — Фэн Жохань позволил себе легкую прохладную улыбку, — для вас это возвращение домой. Надеюсь, вы рады побывать на родной земле.

Цзинь Сан склонил голову снова, ничего не ответив. Возвращение домой. Если бы наместник знал, насколько горьким было это возвращение.

Церемония тянулась медленно, словно издеваясь. Наместник Фэн Жохань держался вежливо, даже любезно, но за каждым его словом чувствовался холод. Он расспрашивал о дороге, о здоровье князя, о положении на войне, Дао Лян отвечал коротко и явно нехотя; Цзинь Сан молчал, пока его не спрашивали. Наконец, когда все формальности были соблюдены, наместник распорядился проводить гостей в отведенные им покои, выразив надежду, что им будет приятно отдохнуть после долгой дороги.

Цзинь Сану не было приятно. Ему было страшно.

Семейное поместье находилось в восточной части города, у подножия холма. Когда-то это был красивейший дом в Наньлэне: просторный сыхэюань с садом, прудом и старым деревой белой сливы. Теперь, после пожара, здесь все отстроили заново: стены — новые, из светлого камня, крыша — новая, с черепицей темно-серого цвета, даже ворота — новые, с железными скобами и свежей синей краской. Ничего прежнего не осталось. Только дерево.

Сливовое дерево уцелело. Оно стояло в глубине сада, черное и корявое, с потрескавшейся корой, но живое. Цзинь Сан, войдя во двор, остановился перед ним как вкопанный, он смотрел на дерево, и его сердце сжималось: под этим деревом они с сестрой играли в детстве, под ним отец читал им стихи. Под ним матушка, смеясь, кормила их сладкими рисовыми шариками и пирожными из османтуса и личи. Теперь здесь было пусто. Только ветер перешептывался с листьями.

— Эй, художник, — голос Дао Ляна вывел его из оцепенения. В нем уже давно не звучало того пренебрежения, как пятью годами ранее. Цзинь Сан давно заметил, что капитан стал уважать его упорство и спокойствие, а когда он поступил на службу к князю, и вовсе сменил гнев на милость, от прежней насмешливости и ненависти оставив только легкую неприязнь, как к любому чужаку. К тому же, Дао Лян явно чувствовал вину за искалеченную рабочую руку: всякий раз, заговаривая с юношей, он невольно поглядывал на кожаный наруч и отводил глаза. — Комнаты уже готовы, а тебе завтра весь день работать. Иди, выспись.

— Благодарю, капитан, — равнодушно откликнулся молодой писарь и медленно пошел к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри пахло свежим деревом и краской, стены были обиты красным шелком, полы застелены циновками, все выглядело чистым, новым, чужим. Он шагал по пустой галерее, и его шаги гулко отдавались эхом — в доме, где когда-то звенел детский смех, теперь было тихо.

Слуга проводил его до дверей, и Цзинь Сана в очередной раз будто облило горячей водой: покои для него отвели в самом конце западного крыла. Здесь раньше была его комната. Он узнал ее по расположению окна, которое выходило в сад, прямо на сливовое дерево. Когда-то он, десятилетний мальчишка, сидел у этого самого окна и смотрел, как отец упражняется с мечом во дворе. Завидев в раздвинутом окне его любопытный нос, отец сразу же звал его к себе и учил сам, а потом непременно сражался с ним на ненастоящих, подтупленных мечах и чаще всего проигрывал. Это потом уже мальчик вырос и понял, что отец поддавался, но тогда — тогда он чувствовал себя героем. Теперь комнату безжалостно перестроили: другая мебель, другие занавески, другая циновка на полу. Но окно осталось, и вид из него не изменился.

Цзинь Сан опустился на колени перед окном и долго сидел, глядя на дерево. Фигура отца не появилась, да он и не ждал его. Юноша обхватил колени и уткнулся лбом в кожаный наруч. Он давно научился запрещать себе плакать, но сегодня отчего-то не стал. Он был дома — а дома больше не было.

Вскоре стемнело, и из сада сладко и густо запахло ромашкой, мятой, мягким фиолетовым цветком, имени которого юноша не знал. Слуга принес ужин — рисовую кашу, маринованный имбирь и чай, — но Цзинь Сан не притронулся к еде, кусок не шел в горло. Он сидел в темноте, глядя на луну за окном, и впору было завыть. Луна была та же, что и пять лет назад. Только он стал другим.

Он думал о сестре. Где она сейчас? Возможно, они прибудут завтра. Или послезавтра. Когда бы они ни прибыли, он должен поговорить с ней и все объяснить. Но как, если каждая его ошибка грозит смертью ни в чем не виновным друзьям? Как объяснить, что он не предатель, когда все говорит об обратном? Он носит одежду князя, он говорит от его имени.

Он должен найти способ встретиться с ней тайно, ночью, когда стража устанет, а Дао Лян уснет. Они оба — и он, и сестра — знали в этом доме каждый угол, потайные ходы, галереи, где можно проскользнуть незаметно. Если сестра остановится здесь — а она наверняка захочет остаться здесь, в родовом поместье, — он найдет ее и расскажет ей все. О том, как выжил. О том, как жил эти годы. О докторе Си, о друзьях, о князе, который держит их под лезвием меча. О том, что он на ее стороне, просто не может поступить иначе. Он не ждал, что она простит его, не ждал, что поверит. Но знал, что должен хотя бы попытаться.

Юноша лег на спину и уставился в низкие потолочные балки. Он думал, что не сможет заснуть от тяжелых мыслей, однако усталость дала о себе знать: вскоре его сморило. Ему приснился отец — молодой, сильный, с мечом в руке, — и матушка, такая же красивая, какой он ее помнил, с темными глазами-черешнями, как у сестры, и доброй улыбкой. Родители стояли под сливовым деревом, отец обнимал матушку за пояс, она прислонилась щекой к его плечу. Цзинь Сан бросился к родителям, потянулся к ним, но тени отступили, сделались бледнее.

— Мама! — во сне кричать не получалось, и он не слышал собственного голоса. Руки отчаянно хватали воздух, а родители под цветущей сливой улыбались грустно и ласково. — Отец! Не уходите!

— Мы здесь, сынок, — мягко говорил князь Цзинь, и госпожа Цзинь согласно кивала. — Мы никуда не ушли.

— Когда я еще вас увижу⁈

— Сынок, каким бы ты ни был взрослым, и что бы ни было между нами — размолвка, расстояние или даже смерть, — отец и мама всегда будут с тобой. Вот здесь, — матушка протянула невесомую, почти прозрачную руку к его груди, и там, где должны были прикоснуться ее пальцы, словно скользнуло мягкое тепло.

Утром Цзинь Сан проснулся с улыбкой — и точно знал, что поступает правильно.