Глава 24

Генерал Чжоу со своими людьми на совете приняли решение выступать в южную провинцию через три дня. Чжоу Мин еще не до конца выздоровел, но он торопился: чем дольше они медлят с предъявлением права Шэн Тао на престол, тем больше вероятности, что информация просочится, кто-нибудь донесет князю Цао, и тогда им придется воевать не с десятком-другим заговорщиков, а опять с внушительной армией. К такому генерал был еще не готов. Да, несомненно, при нем достаточно верных людей и сильных отрядов, но зачем рисковать ими, если можно поторопиться и обойтись почти без крови.

Первую половину дня они с супругой просидели у постели сестры. Ланьлань все время тошнило, Шэн Тао приготовила для нее теплый настой из мяты и ягод годжи, поила с ложки и развлекала рассказами из своего дворцового детства и деревенской юности: все, что помнила об отце и матушке, о том, как легко и беззаботно жилось юной княжне. Ей ни в чем не отказывали, матушка учила ее читать и рисовать, отец души не чаял. А как-то раз они с братом, проказничая, порвали бумажное окно и свалили на служанку — узнав, что бедную девушку накажут, дети сознались и с тех пор никогда не обманывали родителей. Доктор Шэн, ее учитель, был другом отца. Князь не раз предлагал ему остаться и жить во дворце — все равно он давно лечит всю семью и помогает присматривать за детьми, но тот отказывался, говоря, что природа в лесу у реки ему милее прекрасного, но закрытого дворца. Князь смеялся, но судьба все определила по-своему: если бы доктор Шэн жил во дворце, в ту ночь он бы, скорее всего, тоже погиб.

Шэн Тао грустно вздохнула, задумавшись о родителях и наставнике, но быстро взяла себя в руки. Она была уверена, что в следующей жизни они переродятся людьми и снова будут жить хорошо, потому что никто не совершал дурных поступков. Отец был добрым правителем — его почитали и уважали, и погиб он из-за своей же доброты, не заметив, как кто-то его предал — кто-то ведь указал тогда дорогу ко дворцу. Матушка была истинным примером добродетельной жены по завещанию древних мудрецов. Доктор Шэн тоже никогда и никому не делал ничего плохого.

Прошло время, и наследница уже могла вспоминать о своей семье не с тоской, выворачивающей наизнанку и режущей по сердцу раскаленным ножом, а с грустью, уважением и благодарностью — за руки, которые вели в большую жизнь маленькую Сяо Тао, за огни, которые освещают путь взрослой Шэн Тао теперь. Она не забыла ни одного слова матушки, которая учила ее быть в первую очередь мудрой и доброй, а потом уже сильной и смелой. Не забыла заботы и храбрости князя, который в первую очередь был их отцом, а потом уже правителем. И, конечно, не забыла ни слова из того, что говорил ей доктор Шэн: его знания уже не раз помогли и ей, и другим, и он тоже по-своему любил ученицу, хотя, в отличие от родителей, никогда ей этого не говорил прямо.

К полудню, когда от жары и бьющего во все окна и двери яркого солнца день сделался мягким и вязким, как растаявшая карамель, Чжоу Лань уснула, утомленная болезнью. Шэн Тао собралась навестить раненых и помочь доктору Си, а Чжоу Мин отправился в свои покои и сразу же вызвал к себе старших советников, Ли Сю и Ван Ци.

Он помнил их почти столько же, сколько себя самого. Ли Сю преподавал в императорской академии философию; ему было уже много лет, когда отец его позвал к себе в советники, услышав его речи на императорском приеме. Как оказался в армии Ван Ци, никто толком не помнил, но он был при генерале Чжоу-старшем без малого пятнадцать лет, если не дольше, и его стратегия всегда была очень мудрой: он никогда не говорил напрямую, что делать, но подсказывал с помощью чужих примеров, ситуаций на доске вэйци или мимоходом, во время чайной церемонии, оставлял такие замечания, что искавший ответ сам приходил к догадке.

Старик Ли Сю, который провел во дворце много времени, страшно боялся всякого рода интриг и заговоров. Чжоу Мин мысленно сразу исключил его из круга подозреваемых, но все равно следовало проверить. Ван Ци… этот был хитер и опытен, но Чжоу Мин не видел у него причины. Если бы Ван Ци хотел устранить императора, он нашел бы способ это сделать, причем намного более коротким путем. Зачем ему понадобился деревенский доктор, а потом и сестра самого генерала, которую он знал с младенчества, катал у себя в седле и угощал сладостями на Праздник Весны — Чжоу Мин понятия не имел, и поэтому Ван Ци тоже был почти что вне подозрений. Но осторожность, особенно после всех таких внезапных нападений, не вредила еще никому.

Генерал сидел у себя на бамбуковой циновке перед окнами. На низком столике лежал свиток с именами и горела свеча, отбрасывая дрожащие тени. Из сада доносился щебет птиц и пахло цветами, двое поправляющихся солдат тренировались на площадке, смеясь и бодро валяя друг друга в песке, а в комнате хозяина поместья царили тишина и прохлада.

— Чжоу-гунцзы, прежде чем мы услышим подозрения в наш адрес, послушайте, пожалуйста, вы, — начал Ван Ци, почтительно поклонившись. До этого он держал руки за спиной, как будто пряча что-то, и выложил на стол генералу небольшой холщовый мешочек, туго перетянутый бечевкой. В комнате сразу резко запахло травами и морозной свежестью Начала весны. — Только осторожно, не раскрывайте.

— Что это? — нахмурился генерал. Он догадывался, но все-таки спросил.

— Яд, — просто ответил советник.

В комнате и без того было тихо, но после его слов будто зазвенело от страшной, пронизывающей тишины. Чжоу Мин посмотрел на опасную находку, затем на советника — Ван Ци оставался невозмутим.

— Где вы это взяли?

— В павильоне, где мы с вами разговаривали накануне. И еще — это, — Ван Ци положил на спинку стула короткий дорожный плащ. Только взглянув на него, Чжоу Мин понял, кому он принадлежит: справа был вышит знак императора, слева — маленький дракон, гоняющийся за своим хвостом. К тому же, плащ был рассчитан на не очень высокого человека — и это был Шуан Фан. Чэн Бин носил такой же плащ, но они с генералом были одного роста, и плащи у них были одинаково большие.

Чжоу Мин до хруста сжал кулаки. Нет…

— Позови доктора, пусть принесет чистой воды, — приказал он и отослал с поручением служанку. Девушка вернулась очень быстро вместе с доктором Си, у которого в руках был небольшой кувшин с водой.

— Вы хотели меня видеть, господин генерал?

— Полюбуйтесь, доктор, — Чжоу Мин кивнул в сторону опасного мешочка на столе. — Мой советник утверждает, что он нашел это в павильоне. Кто-то забыл, когда мы расходились, и мы, кажется, знаем, кто.

— Да, плащ действительно лежал, — задумчиво проговорил доктор, поглядев на вещицу, и поставил кувшин рядом с мешочком.

— Будьте добры, налейте воды в одну пиалу и добавьте туда содержимое этого мешочка. А ты, — генерал обернулся к служанке, замершей у двери, — принеси курицу с птичьего двора.

Служанка убежала, доктор тем временем налил воды, осторожно развязал мешочек, придерживая его чистой тряпицей, и отсыпал совсем немного содержимого в пиалу. Жидкость совсем чуть-чуть помутнела, но вскоре в теплой воде осадок тоже растворился. Служанка вернулась с возмущенно кудахчущей курицей под мышкой — генерал приказал поставить ее на пол и влить ей в клюв воду из пиалы.

Сперва птица только хлопала крыльями и переступала с ноги на ногу, но неожиданно подскочила на месте, заметалась по комнате, попыталась запрыгнуть на ящики, но только разбросала вещи, крича и хлопая крыльями, а потом ее голос сорвался, птица захрипела, упала на бок, но ее ноги дергались, будто она все еще бежала. Из клюва пошла пена. Через несколько минут птица была мертва.

Когда все кончилось, в комнате снова стало тихо, все молчали, осознав, что произошло и от какой страшной смерти успели спасти юную сестру генерала. Чжоу Мин сложил руки ладонь к ладони и закрыл глаза. Его губы едва заметно шевельнулись — а-ми-то-фо. Он редко молился, но справедливо считал, что Небо достойно если не молитв, то хотя бы уважения и благодарности за судьбу. После этого он обвел взглядом всех присутствующих, и его бледное лицо казалось страшным в старательно сдерживаемом гневе.

— Все сходится, — тихо проговорил он и отвернулся к бумажным окнам. — Шуан Фана ко мне. Сейчас же. А вы… ступайте.

Все трое вышли, и Чжоу Мин устало и медленно опустился на стул, рванул воротник ханьфу, как будто сделалось душно. Это было больно. Это было страшно. Он держал своих друзей за руку над обрывом — в этом была вся его жизнь, в постоянном риске и опасности, и они всегда были рядом, — но вот, кажется, один из них руку отпустил. И страшно было не падать в пропасть, а знать, что больше незачем цепляться за ее край, за эту некогда надежную опору.

Шуан Фан вошел через четверть часа. Его лицо с широкими скулами и квадратным подбородком, открытое, словно простой и понятный свиток, сегодня выглядело странно вызывающим, хотя выражение оставалось все тем же и генерал просто надумывал лишнего, зная обстоятельства. Он жестом указал ему на стул, и друг сел напротив, сложив руки на коленях. Подумав еще немного, Чжоу Мин решил не тянуть долго и спросил сразу:

— Где ты был вчера днем, перед тем, как Ланьлань пошла за чаем?

Шуан Фан слегка нахмурился. Только едва заметно напряглись плечи и тут же расслабились. В руках он вертел нефритовую фигурку веселого монаха.

— Говори! — повысил голос Чжоу Мин, и молодой сотник негромко, будто нехотя, бросил:

— У себя.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я был один. Читал про гибель клана Цзинь, — он помолчал. — Чжоу Мин, скажи прямо, ты подозреваешь меня?

Генерал не ответил сразу. Он перевел взгляд на стол, где между ними лежали кисти, тушь и холщовый мешочек с остатками яда, обнаруженный старшим советником в вещах Шуан Фана. Генерал хотел сперва услышать правду от друга, а потом показать ему улику, если он соврет. Но как же понять, лжет он или нет?

— Я подозреваю всех, — произнес он тихо. — Кроме Чэн Бина. Слуги видели его с Ланьлань у пруда, потом пришел к нам. Доктор Си был на виду у нас и еще двух десятков солдат. Ты был один.

— И этого достаточно, чтобы считать меня убийцей? — вскинулся Шуан Фан. Его скуластое лицо, всегда румяное и загорелое, побледнело, он сжал зубы так, что выступили желваки. — Ты забыл, что было во второй месяц? Забыл, как мы тебя спасали?

Чжоу Мин уронил голову на руки, запустив пальцы в волосы, и опустил глаза. Он все помнил слишком хорошо, но за два минувших месяца многое могло измениться. Когда командир мятежников Син Чжухэн убил его отца и отказался исполнять вторую часть договора и отпускать сына, Чэн Бин и Шуан Фан, всерьез рискуя головой, пробрались в лагерь северян и нашли в глубине ущелья шатер с ценным пленником. Сам он двигаться не мог, тащить его по горам, рискуя попасться дозорным или сторожевым отрядам лучников, было задачей из невыполнимых, но они справились. Не только справились, но и вдвоем выхаживали его почти месяц, потому что такой роскоши, как хороший доктор, в армии не водилось. Он был обязан им обоим жизнью, а теперь подозревал в заговоре против императора. Чжоу Мин отчаянно хотел, чтобы его сомнения не подтвердились, но лучший друг сидел, отвернувшись и глядя в сторону, и ему нечего было сказать в свое оправдание.

— Я не забыл, — негромко произнес генерал, доверительно глядя ему прямо в глаза. — Но и не проверить не могу. Мне тоже тяжело. Если бы ты был чужим, я бы тебя просто арестовал. Но ты мой друг. Я не хочу, я не могу поверить, что ты нас предал, — он помолчал, подперев подбородок кулаком. Чай давно остыл, но им было не до церемоний. В черной воде искусственного фонтана плавали звезды. — Через три дня, когда Ланьлань поправится, мы выступаем в Наньхэ. Я хочу, чтобы ты поехал вперед. Возьмешь десяток солдат и отправишься на рассвете. Разведаешь обстановку, соберешь чиновников. Этим ты нам очень поможешь.

Шуан Фан выслушал, изменившись в лице. Когда генерал закончил, он поднялся и почтительно поклонился, накрыв ладонь ладонью.

— Есть, — сказал он, и в его голосе зазвенел горный лед. — Если это все, что вы хотели мне сказать, я пойду собираться… Чжоу-гунцзы.

Чжоу Мин хотел было добавить что-то еще, но Шуан Фан поднял руку, останавливая его:

— Не нужно. Это правда. Вы должны быть уверены в своих людях. А раз во мне вы не уверены, то мне нечего делать в вашем кругу.

С этими словами он поклонился еще раз, сухо и холодно, и стремительно вылетел прочь из генеральских покоев. Чжоу Мин опустил голову на сложенные руки и услышал, как сапоги сотника простучали по галерее. Разозлился. Но как быть иначе⁈

Чжоу Мин яростно сунул кисть в тушь и принялся писать иероглифы. Один за другим они ложились на рисовую бумагу, не каллиграфические, но тщательные, крупные, размашистые, резкие. Через несколько строк они будто успокоились, стали ровнее и мельче, и генерал, отложив кисть, легонько сжал виски пальцами, глубоко вздохнул и опустил голову на сложенные руки. Он почти ни на шаг не приблизился к ответу, еще и поссорился с другом — почему-то казалось, что Шуан Фан — это слишком простой ответ, и за этим стоит кто-то еще. Он думал, что Шуан Фан даже если и мог что-то сделать, то не по своей воле, а потому, что его заставили, запугали, чем-то пригрозили. Вот только чем можно запугать солдата, который был в страшных битвах, выходил живым из немыслимых передряг и всегда оставался спокоен и весел? Последнее время его будто подменили, и Чжоу Мин списывал это на волнение из-за происшествий.

…Чай в пиале давно остыл и потерял свой аромат, свеча в кокосовой скорлупе догорела, и длинные тени протянулись через всю комнату от приоткрытой двери до стола. Нагнувшись, чтобы не задеть подвеску, Шэн Тао на цыпочках проскользнула в комнату: Чжоу Мин ушел туда после обеда и больше не выходил. От ужина отказался, чай пить не стал, а вот теперь так и уснул, устало положив голову на скрещенные руки, прямо за столом. На его бледной щеке отпечатался след черной туши, и Шэн Тао невольно хихикнула. Но обстоятельства были совсем невеселые: она видела, как сперва из покоев генерала вынесли мертвую курицу, а примерно через час оттуда вышел донельзя сердитый Шуан Фан с гневными красными пятнами на щеках. Едва кивнув на ее приветствие, он вихрем промчался по галерее, со злости громко стуча сапогами, и исчез на другом конце дома.

Она попыталась разбудить мужа, но он лишь поморщился, и тогда она укрыла его одеялом и тихо вышла в галерею, но, обернувшись, еще немного полюбовалась спящим супругом. Он и так совсем не выглядел старым, а во сне казался еще на несколько лет моложе — разглаживались складочки у вечно поджатых губ и между бровей, и длинные ресницы бросали тень на высокие скулы. Шэн Тао с грустью думала: если бы она не была наследницей провинции Наньхэ, он бы никогда и не обратил на нее внимания.

То ли предательское украшение над дверью зазвенело и выдало ее, то ли скрипнула под ногой деревянная ступенька в галерею, — Чжоу Мин спал не очень крепко и вскинул голову от малейшего звука. Шэн Тао замерла на месте, даже ногу на ступеньку не поставила. Чжоу Мин усмехнулся и встал сам, тяжело оперевшись на край стола. Девушка тут же подбежала, уже не боясь шуметь, и подхватила его под локоть:

— Ты устал. Давай помогу.

— Я в порядке, — он попытался отказаться от ее помощи, но Шэн Тао отговаривать было бесполезно. Дойдя вместе с ним до постели, она все так же аккуратно помогла ему развернуть туго затянутый пояс ханьфу и улечься поудобнее. В темноте поблескивал один светильник у изголовья, золотистый свет скользил сквозь полупрозрачные занавески и мягко ложился на лицо и темную шелковую ткань.

Чжоу Мин устало прикрыл глаза, массируя виски двумя пальцами. Как он ни старался храбриться и показывать, что ему все нипочем, генерал оказался совсем не железным, и Шэн Тао, жалея его, сбросила туфли, присела на постель рядом с ним, поджав ноги от ночной прохлады, и, ласково опустив его руки, сама принялась разминать его напряженные плечи и шею, тонкие пальцы пробежались от подбородка до висков, продавливая акупунктурные точки над губами, под скулами, на висках. По лицу генерала наконец промелькнула легкая улыбка, он расслабленно откинулся головой на круглую продолговатую подушку и, поймав руку Шэн Тао, притянул к себе хрупкую кисть. От прикосновения его теплых обветренных губ она замерла, не зная, что делать.

— Иди ко мне, — сказал он наконец, и она юркнула к нему под руку, греться, а он накрыл легким покрывалом их обоих. Шэн Тао свернулась калачиком рядом, но не спала; он слышал ее старательно сдерживаемое неровное дыхание и ощущал тепло где-то у шеи. В ребрах еще отзывалась долгая глухая боль, но она была ничто по сравнению с тем, что он чувствовал. От распущенных волос молодой супруги легко и сладко пахло мятой и спелой сливой, в воздухе витал аромат чая и диких трав, а шелк покрывала скользил по коже, как легкий ветерок.

Чжоу Мин поднялся на локте и наклонился к супруге. Убрал ей за ухо выбившуюся черную прядь. Не увидел в полумраке румянца, но кончиками пальцев ощутил, как потеплели ее разгоряченные щеки.

— Шэн Тао, — проговорил он вполголоса, и ее имя само звучало как шепот и теплый шелк. — Ты все еще веришь, что наш брак — это маленькая ложь?

— Я думаю, что это большая ложь, — так же тихо откликнулась девушка. Ее маленькая рука прикоснулась к груди генерала, словно останавливая. — И что мы обманываем не только чиновников, но и друг друга, и самих себя.

— В чем же? — прищурился Чжоу Мин. Свеча играла золотистым блеском на его лице, тронутом горным загаром. Шэн Тао улыбнулась лукавым взглядом, демонстрируя очаровательную ямочку на щеке, и придвинулась к нему так близко, что он почувствовал прикосновение ее сухих и теплых губ на скуле:

— В том, что мы испытываем друг к другу. Ты мне нравишься, Чжоу Мин. Я не жалею, что согласилась выйти за тебя. Я ни о чем не жалею.

Сладко и горячо в груди разлилась волна радости и покоя. После всех переживаний, ссор и горечи обид это чувство согревало изнутри, как летний ветер после высоких перевалов. Она была рядом — такая маленькая, хрупкая и сильная, и от нее головокружительно пахло весной, и ее ладонь на его груди не только не останавливала, но и заставляла сердце биться чаще.

Рука сама собой скользнула к ее затылку, вынула шпильку из прически, пальцы запутались в черных волосах, и он мягко, но настойчиво потянул ее к себе. Ее глаза блестели, как звезды в черной воде, губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать и не решалась. И рука, упирающаяся ему в грудь, вдруг поддалась, подпуская его ближе.

— Но я хотела спросить, — она вдруг замялась, и ее лицо тронул смущенный румянец. — Что ты сделаешь после того, как получишь власть в провинции? Ведь я буду тебе уже не нужна.

— Это неправда, — Чжоу Мин обхватил ее голову ладонями и развернул к себе. — Мы дали клятву и скрепили наш союз. Я обещал и тебе, и твоему учителю, что буду тебя беречь. Что он скажет Предкам, если увидит, что я недостаточно о тебе забочусь?

Шэн Тао смущенно пожала плечами и улыбнулась. Пока что ей не в чем было упрекнуть генерала. Он никогда не забывал о ней, помнил, что она ложится спать рано и встает с рассветом, и рано утром в ее покоях уже стояла горячая вода. Помнил, что она любит деревянные украшения, поэтому заказал для нее шпильку с фениксом. Помнил о ней даже тогда, когда уехал на войну, и прислал в поместье шестерых воинов из личного отряда, чтобы охраняли его семью в его отсутствие.

— Никогда так больше не говори, — прошептал он, и голос почудился низким и хриплым, словно не своим. — Я тоже ни о чем не жалею. Я благодарен судьбе за тебя, Шэн Тао. Если ты будешь со мной, мне больше не о чем просить у небес.

Он подался вперед и коснулся губами ее губ — легко и ненавязчиво, и сразу же отстранился. Она смотрела на него, не моргая, слегка щурясь от золотистого света, что дрожал отблесками на стенах и блестящем шелке. Тишина между ними стала невыносимой. Чжоу Мин провел пальцами по мягкой, округлой линии ее подбородка, приподнимая ей голову.

— Прости, — проговорил он растерянно и негромко. — Я… мне бывает трудно сдержаться рядом с тобой. Но теперь я хотя бы знаю, что нравлюсь тебе.

Она смущенно прыснула, закрывшись обеими ладонями, и спряталась, свернувшись в клубочек. Чжоу Мин повернулся набок, взял в охапку весь клубок шелковых покрывал и почувствовал, как клубок завозился, устраиваясь поудобнее, и прильнул к его плечу.

О сне, конечно, можно было забыть.