Глава 3

Море бушевало и пенилось, рыча и набрасываясь на песчаную отмель крупными волнами. Монотонный шум то нарастал, то вновь затихал, но ненадолго — только чтобы набраться сил и с жутким стоном вышвырнуть на берег деревянные обломки, большие осколки раковин и темные косматые водоросли. Казалось, будто весь мир качается в огромной колыбели, и кто-то там, в глубине земли и моря, раскачивает эту колыбель.

Это был всего лишь сон. С трудом попытавшись пошевелиться, Цзинь Сан тут же об этом пожалел: перед глазами сразу поплыли темные круги, виски сдавило и в голове сделалось так горячо, будто он окунул ее в кипяток. Когда темнота и звон в ушах отступили, он смог осмотреться и обнаружил, что привязан поперек лошади, причем очень неудобно, вниз головой. Перед взглядом мелькали стремена и копыта, и боком он прижимался к чьей-то спине в холодном металлическом доспехе.

Почуяв его возню, всадник остановился, спрыгнул из седла сам и в два движения сдернул и его. От ран и долгого неудобного положения юноша не смог удержаться на ногах и, пошатнувшись, рухнул в серую дорожную пыль, и его синий ханьфу, некогда красивый с богатой вышивкой, совсем потемнел от крови и грязи. Воины, собравшиеся вокруг, весело расхохотались. Как ни странно, речь их была не чужеземной, лишь с небольшим, отрывистым акцентом северных провинций.

— Полюбуйтесь, наследник великого клана Цзинь! Валяется на дороге, как побитая собака, — предводитель, с длинным шрамом на лбу и кожаным шнурком, перехватывающим волосы, как у разбойника, с размаху пнул его сапогом, и Цзинь Сан захлебнулся кашлем, отплевываясь от земли и пыли. — Вставай, слабак! Или сынок еще слабее, чем папаша?

Услышав про отца, Цзинь Сан стиснул зубы, рванулся вперед, но от слабости кружилась голова, и больше двух шагов сделать ему не удалось: командир от души пнул его коленом, и он снова упал на дорогу, но на этот раз даже не пытался подняться. Все болело и ныло, открылась рана на бедре, и, как он ни пытался сдерживаться, против воли вырвался сдавленный стон. Разбойники загоготали, предвкушая интересную игру с добычей, но неожиданно молодой воин с хмурыми глазами, тот, который до сих пор вез пленника на своей лошади, выступил вперед.

— Хватит, — подал он голос, и от удивления, как будто заговорила вещь, все разом умолкли и посмотрели в его сторону. Он же будто совсем не боялся ни командира, ни его дружков. — Вы убьете его раньше, чем князь с ним поговорит. Господин будет недоволен.

— Тогда свяжи его и брось обратно, чтоб не мозолил глаза! — рявкнул командир. — Я его, между прочим, не трогал, пока он не свалился под ноги моей кобыле.

Молодой солдат ничего не ответил. Поднял из дорожной пыли веревку, что упала с рук пленника. Взглянул на него так хмуро, как на досадную помеху.

— В седло залезть сможешь? — спросил он так же неожиданно, как и заступился парой мгновений ранее. Цзинь Сан задумчиво посмотрел на лошадь, на высокое стремя, попытался, но подняться на руках не хватило сил. Тогда юноша вскарабкался в седло первым и, крепко ухватив его за пояс, втянул за собой. Цзинь Сан ткнулся лбом ему в спину.

— Только попробуй свалиться, — буркнул молодой всадник. — Дао Лян прибьет и тебя, и меня заодно. Держись.

— За что? — Цзинь Сан растерянно развел руками, не дотягиваясь до поводьев.

— За меня! — сердито фыркнул незнакомый благодетель и пустил коня шагом, не дожидаясь, пока его пассажир зацепится поудобнее.

Отряд шел через замерзшие и не оттаявшие еще перевалы, через лиственные леса, которые пока что напоминали голые скелеты, не успев обзавестись листвой — обнаженные серые ветки стучали друг о друга на ветру, как кости. Земли, что простирались вокруг безмолвным и унылым серым полотном, они с отцом когда-то давно проезжали: раньше это был красивый, суровый край, куда раньше всего приходила зима, где холмы и равнины плавно перетекали в высокие неприступные скалы и обрывы, выходящие прямо к морю. Раньше здесь жили люди — такие же мрачные и сильные, они рубили лес, строили корабли, охотились на крупного пушного зверя, что водился в этих лесах и горах, но теперь земля опустела: редкие поселения, которые попадались на пути, выглядели заброшенными, покосившиеся глинобитные дома, пустые загоны для скота, пересохшие колодцы давно уже не видели хозяйской руки. Изредка на дороге попадались крестьяне с корзинами и мешками, но и они кланялись и спешили скорее уйти, завидев военный отряд.

Отряд на самом деле был небольшим: всего шесть человек и командир, все сравнительно молодые, одетые по-северному — кожаные доспехи с металлическими пластинами на плечах, груди и спине, меховые накидки, высокие сапоги. Их кони, сильные, мохнатые, специально выведенные для холодов, размеренно чавкали копытами по дорожной грязи. Цзинь Сан помнил минимум десятерых, и их было даже больше, но, видно, отец дорого продал свою жизнь, уведя с собой еще нескольких. А двоих убил он сам, тогда, в подземном ходе, выигрывая время для сестры. Что же там Цзинь Тао? Удалось ли ей убежать, найти доктора Шэна? Он обязательно найдет ее, как только сумеет освободиться. Бежать пока слишком рано, слишком много неизвестного, и если он хочет что-то предпринять, то стоит вникнуть в происходящее.

Но солдаты все время трепались о пустяках: о доме, еде и женщинах, о жаловании, которое задерживают, о том, что зима в этом году уж очень суровая, и хотя Праздник Весны давно справили, все равно никак не приходит тепло. О том, что провизия, которую взяли с собой из деревни, с каждым днем исчезает, а Дао Лян не разрешает покупать еду в окрестных селениях — «нечего тратить серебро на этих грязных землепашцев». О том, что на востоке собирает силы генерал Чжоу — верный пес императора, а значит, к войне готовится не только Цао Юань.

Впрочем, и отсюда удалось узнать достаточно. Несмотря на гибель одного из верных кланов, император Хуан Шанди не сдался и собирается дать северянам отпор. На севере все время тянулась какая-то гражданская война: то за землю, то за налоги, то кто-то опять не поделил границу, однако князь Цао Юань в этих распрях не только сумел удержаться на троне и укрепить свои владения, но и перессорил ближайших соседей, чтобы те, увлеченные дележкой горной и равнинной территории, не интересовались его землей и армией. В северных провинциях царит разлад, хотя опытные командиры и мятежные генералы объединяют войско, этого еще слишком мало, чтобы пойти войной против императора. А значит, император еще достаточно силен.

Пока что у самого Цзинь Сана было слишком мало сил, чтобы самому что-то предпринять — поэтому он молчал, терпел и слушал.

На четвертый день пути они остановились у горной реки. Вода была черная, холодная, шипя и грохоча, она перескакивала через торчащие камни, и никто не рискнул окунуться, но зато здесь появилась возможность постирать вещи и обувку, остудить разгоряченных долгим подъемом лошадей. Грубо спихнув с лошади, Цзинь Сана снова связали, бросили в тени большого камня у ручья, и ледниковая вода, холодная и чистая, плескалась так близко, и ему страшно хотелось пить, но скрутили его так туго, что не осталось никакой возможности пошевелиться. Он закрыл глаза и попытался не думать о жажде.

Солдаты расположились на пологой поляне, сварили острый бульон, по очереди макали туда вяленое мясо, клейкие рисовые шарики и сушеных моллюсков, ели, шумно прихлебывая, обжигаясь и со свистом втягивая холодный воздух сквозь зубы, громко хлюпали бульоном, смеялись, переговаривались. Однако все тот же юноша с хмурым лицом вдруг отделился от своего отряда, взял миску, палочки, кусок пресной рисовой лепешки и подошел к большим камням у ручья. Отцепив от пояса тыкву-горлянку, наполнил ее водой, принес пленнику и своим ножом разрезал веревки на его руках и ногах. Цзинь Сан с наслаждением потянулся, растирая затекшие запястья, и с жадностью набросился на воду. Пить ему не давали почти все это время в пути, и в горле будто скребли разъяренные тигры, а на обветренных, сухих губах скрипел песок.

— Хватит, — молодой незнакомец настойчиво опустил его руку, что крепко сжимала горлышко фляги. — Плохо будет. Возьми, поешь.

Солдат протянул ему палочки. Цзинь Сан взглянул на него исподлобья, словно он предлагал ему отравленные стрелы.

— Тебе надо поесть. Если ты будешь слишком слаб, капитан Дао Лян не станет больше церемониться. А тебе хорошо бы добраться до столицы живым.

— Зачем? — сердито откликнулся юноша. — Чтобы палачи князя позабавились?

— Князь Цао Юань неглуп. Если перебить членов клана Цзинь всех до единого, то престол достанется кому-то другому. А это значит, с новым правящим кланом придется либо заново договариваться, либо воевать бесконечно. Он может заставить тебя покориться, запугать, завлечь обещаниями. Именно так он поступил с западными землями Сицзе. Но так или иначе, пока ты жив, еще ничего не потеряно.

— Я потерял отца и сестру… — тихо ответил юноша, опустив взгляд в землю. — Быть может, она еще жива, но как она справится без нас?.. К тому же, в северных землях меня не ждет ничего, кроме позора.

— Что угодно вытерпишь, когда есть, ради чего, — откликнулся его собеседник и ткнул ему в руки еще горячую миску. — Давай ешь. Не бойся, не отравлено.

С этими словами он сам запустил палочки в белое облачко риса и запил водой. Осторожно принюхавшись к пару от горячей каши и не почувствовав непривычного запаха, который мог бы указывать на яд, Цзинь Сан тоже принялся за еду. Они ели из одной миски, как братья или старые друзья, пили из одной фляги и даже не знали имен друг друга.

— Зовут-то тебя хоть как?

— Цзинь Сан. Цзинь как «золото», сан как «фундамент». [1]

— Красиво. И в самом деле княжеское имя, — кивнул солдат. — А я Гун Цзе. Почти как мудрец [2], только не Кун, а Гун. Не вышло из меня мудреца.

Цзинь Сан сдержанно улыбнулся в ответ на шутку. Он не спешил доверять незнакомцу: все-таки сильны были воспоминания о том, как семеро наемников бросились на почти безоружного отца, как загнали в угол их с сестрой, не посмотрели на то, что сестра еще совсем ребенок, и он, наверное, был среди них, этот молодой парнишка с хмурыми и печальными глазами, как грозовое небо над перевалами. Может быть, он и не рвался первым на это грязное, кровавое дело, однако и не протестовал, судя по тому, что до сих пор был в отряде и причем не на самом низком положении. Впрочем, отвергнуть помощь проще простого, а вот обрести союзника — самое тяжелое на войне.

Некоторое время оба молчали, и только палочки стучали по деревянной миске. Вскоре посудина опустела, они разделили на двоих пресную рисовую лепешку, и Гун Цзе принес еще воды и оставил флягу рядом с пленником.

— Береги себя, хотя бы ради сестры. Не надо лишний раз совать голову под меч.

— Эй, благодетель! — окликнули его товарищи из отряда. — Забирай его, выезжаем!

Гун Цзе посмотрел на веревку, валяющуюся на земле, потом на пленника, бледного, осунувшегося, и без того измотанного ранами и дорогой, и только молча дернул подбородком в сторону лошадей. Цзинь Сан понял его без слов и сам послушно последовал за ним. Все-таки лучше, когда есть, кому можно доверять, и не стоит сразу же обрывать эту тонкую нить доверия из-за того, что их семьи стоят по разные стороны границы.

Лошадь была явно недовольна тяжестью двоих, поэтому Гун Цзе плелся в хвосте отряда, но для обоих парней так было даже лучше: поначалу они могли разговаривать, не боясь, что капитан все время станет одергивать. Правда, Цзинь Сан так ослаб, что у него не хватило сил на большее, чем поблагодарить своего нового знакомого и, уткнувшись лбом в его кожаные щитки на спине, провалиться в сон.

К закату солнца, преодолев реку и последний перевал со скучным, пологим спуском, отряд доехал до маленькой деревни на берегу озера с камышовыми зарослями. В этом полуразрушенном, бедном поселке жили рыбаки, и командир приказал пополнить запасы перед долгими горными тропами без селений: здесь можно было взять вяленую и свежую рыбу, икру, ракушки, а также пшено и просо. Крестьяне не возражали: увидев военный отряд, они поняли, что спорить не стоит, и несколько жителей — старших мужчин — беспрекословно вынесли два мешка зерна, связки рыбы, сушеные палочки икры. Юный наследник смотрел на это спокойно, такие налоги уже никого не удивляли: воины защищали князя и поселян, а крестьяне кормили армию с полей, террас, рыбалки и охоты. Все было честно, так поступали и при отце. Но когда один из отряда, молодой парень с презрительным лицом, больно толкнул старуху, которая пыталась незаметно проскользнуть мимо солдат, унося под полами халата мешочек риса, Цзинь Сан вскинулся и возмущенно окликнул его:

— Не тронь старого человека!

Гун Цзе толкнул его локтем, чтобы замолчал, но было поздно: парень подошел вразвалку, сдернул пленника с лошади и в очередной раз бросил на колени на землю.

— А то что? — поинтересовался он, поддев его подбородок плоским лезвием меча. — Кто-то хочет меня за это наказать? Может быть, ты?

Цзинь Сан выпрямился и плюнул ему на сапог. Парень замахнулся, но ответить на оскорбление не успел: жесткая рука командира цепко схватила его за запястье.

— Не пачкай руки, — отрезал Дао Лян. — И в самом деле, нечего обижать местных. Нам еще не раз проезжать эти земли, хочешь, чтобы эта бабка тебе в рис подсыпала дохлых сороконожек?

Солдат позеленел, сжал губы, помотал головой и поспешно ретировался. Дао Лян повернулся к пленнику. И если он видел резон в том, чтобы защитить местных жителей от произвола своих людей, то за пленника и сына своего врага заступаться не собирался.

— Твой отец, — произнес он, глядя на него сверху вниз, — и жил, и умер благородным дураком. Он считал, что крестьяне — это такие же люди, как и мы. Что надо давать им серебро за то, что они обрабатывают нашу землю, которую князья-ваны так великодушно им дают. Знаешь, к чему это привело? У твоего отца была настолько скудная армия, что ваш дом охраняла лишь жалкая горстка людей. И теперь твоего отца убили, а землю разорили. Теперь крестьяне платят налоги Цао Юаню и знают свое место. Ничего не изменилось. И знаешь, чего ты добьешься, если будешь вот так вот выступать? — он опустился на корточки и, пристально глядя юноше в глаза, крепко взял его за подбородок и дернул к себе. — Что ты сдохнешь так же, как он.

— Мой отец погиб героем, с мечом в руках! — зло выплюнул Цзинь Сан. — И я буду рад умереть, как он!

— Да кто тебе даст меч, ублюдок? — презрительно усмехнулся один из солдат, что наблюдал всю эту позорную сцену. — Еще неизвестно, достоин ли ты меча. Мы ведь не видели твою матушку, неизвестно, какой по счету наложницей она была у князя…

— Не смей так говорить о моей матери! — зарычал Цзинь Сан и рванулся вперед, но командир со всей силы ударил его плетью под колени, он упал ничком, и удары градом посыпались на него со всех сторон. Он закрыл голову руками, но каждый словно нарочно старался зацепить побольнее, вырвать хотя бы один стон или крик, но юноша сжал зубы и терпел, пока кто-то не ударил сапогом в висок. Мир взорвался болью и провалился в темноту.

В следующий раз чувства вернулись к нему нескоро. Голова была тяжелой, словно свинцовой, шевелиться было больно и трудно, во рту держался стойкий вкус крови, а на лбу ощущалась холодная повязка. С трудом приподнявшись на локте, Цзинь Сан увидел, что он лежит почти там же, где его и бросили, только кто-то заботливо оттащил с дороги на траву и подложил под спину старый потрепанный плащ. «Кто-то» тоже сидел рядом и задумчиво переплетал между собой длинные стебли желтых цветов.

— Я уж думал, ты не жилец, — проговорил Гун Цзе и, нахлобучив желтый венок себе на голову, принялся менять ему повязку.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Цзинь Сан тихо и хрипло. От глубокого вдоха заболело в груди.

— Теплая вода расслабляет и успокаивает. Гун Ху ударил тебя по голове, это может быть опасно. А если раскрыть меридианы, то и кровь, и твоя ци будут двигаться быстрее, и тебе не будет так больно.

— Спасибо, — криво улыбнулся Цзинь Сан. — Но я не об этом. Зачем ты вообще мне помогаешь? Не боишься, что тебя заподозрят в сговоре со мной?

— Какой тебе сговор, ты на ногах не стоишь, — невольно улыбнулся лучник. — А если честно, то назло брату.

— Гун Ху — твой брат⁈

— Да, — опустил голову Гун Цзе. — Он безжалостный и наглый. И хитрый, как лисица. Все время подставлял меня, если просыпал дозор или забывал о своих обязанностях. А теперь злится, что я его позорю перед командиром. И вообще… мне тебя жалко. Мы с тобой почти ровесники, мне девятнадцать весен. Думаю — а что, если будет большая война и я попаду в плен к твоим людям? Было бы хорошо, если бы меня тоже кто-нибудь пожалел.

Цзинь Сан улыбнулся. В венке из желтых цветов и кровавой царапиной на щеке Гун Цзе походил на героя легенды и говорил такие слова, которых юноша уж точно не ожидал услышать здесь, среди врагов.

— Я не могу тебя отблагодарить должным образом…

— Отблагодаришь когда-нибудь потом, — серьезно сказал Гун Цзе, встал, отряхнулся и ушел в хижину, откуда доносились приглушенные голоса расположившихся на отдых солдат.

[1] В Китае принято давать имена, которые пишутся красивыми иероглифами и имеют благозвучное значение.

[2] Имеется в виду Конфуций, по-китайски Кун Цзы.