Глава 4

Бэйчань, город камней и снега, открылся перед ними на десятый день.

К этому времени дорога изрядно утомила всех, и на слабость пленника уже никто не обращал внимания, зато на него с любопытством косились все остальные жители города, иные даже останавливались, провожая взглядом лошадь, которой правил Гун Цзе, и обсуждали, бесцеремонно тыкая пальцем вслед.

Цзинь Сан мучился от жажды, потому что простой, чистой воды ему не давали, а того, что изредка Гун Цзе удавалось набрать для него — категорически не хватало, и от лихорадки, которая накатывала тяжелыми, удушливыми волнами озноба и жара одновременно. Несмотря на то, что в преддверии лета даже в северной столице было тепло, от ран и усталости его ци ослабла, все время бросало то в жар, то в холод, продирая ознобом по коже и раскаляя сердце до горячего шума в ушах. Впрочем, одно хорошо: командиру уже не было до него дела, он только изредка бросал на пленника скользящие, скучающие взгляды, только проверяя, жив ли он.

Командир торопился представить князю ценный трофей, поэтому отпустил всех, когда отряд вошел вглубь города, оставил при себе только братьев Гун. Старший был его верным помощником, младший — просто отвечал за пленника. Дворец вана Цао Юаня и сам напоминал неприступную скалу: сложенный из темного камня, с приземистыми, толстыми стенами, опоясывающими двойным кольцом. Над воротами развевались стяги северной провинции: черно-синее поле с красной полосой сбоку и красным иероглифом «Лед» посередине. В городе было тихо, и ветер трепал их с такой силой, что ткань хлопала и гудела, как боевые барабаны.

Самые главные двери оказались выше любых дверей, который Цзинь Сан когда-либо видел. Искусные мастера вырезали их из дорогого черного дерева и украсили золотыми инкрустациями — волки, бегущие по спирали. Двое угрюмых стражников отперли ворота, и остатки военного отряда во главе с донельзя довольным собой Дао Ляном вошли внутрь. Юноше связали руки за спиной и, держа за локти, потащили вверх по лестнице: каменные ступени казались бесконечными, каждый шаг отзывался болью в коленях и босых ступнях. Однако все когда-нибудь заканчивается; закончился и этот трудный подъем, и, наконец, командир и Гун Ху ввели его в тронную залу.

На тронном возвышении красивая наложница в розовом ханьфу наливала чай и раскладывала на блюде незнакомые разноцветные кубики, но вану Цао Юаню не было никакого дела ни до чая, ни до заморских сладостей, ни до красивой девушки. Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и смотрел, как из-за горного хребта на город наползает тяжелая синяя туча. Весна была уже в самом разгаре, однако на севере каждый день ожидали снега.

Князь оказался высоким, сухопарым человеком лет пятидесяти с круглым, гладко выбритым лицом. Его гладкие черные волосы будто посеребрило инеем, но не от старости — он был не стар еще, но корона провинции оказывается тяжелой для любой головы. Одежда у князя выглядела сдержанно, но дорого: струящийся красный ханьфу с белыми оторочками и широким шелковым поясом, золотая шпилька в гладко зачесанном узле.

— Оставьте нас, — проговорил правитель северных земель, не оборачиваясь, и его голос прозвучал под высокими сводами глубоко и вкрадчиво, как гул мощного водопада.

Командир и его спутник бросили пленника на пол, вздернули на колени и отступили за дверь, но он отчего-то чувствовал, что они не ушли и ловят каждое слово за стеной. Цзинь Сан разглядывал трещины на плитах каменного пола. Положение было донельзя унизительным, и в те минуты он ненавидел и князя, и капитана, и самого себя, однако помнил, что не стоит показывать свою слабость врагу — тем легче ему будет надавить, тем больше он будет уверен в собственном превосходстве.

Князь Цао Юань подошел вплотную, так, что юноша увидел до блеску вычищенные носы его сапог. Поддел его подбородок узким коротким клинком и повернул голову из стороны в сторону, разглядывая, словно занятную вещь.

— Ты похож на мать, — наконец изрек он, медленно опуская клинок, но тут же прижал лезвие к шее. Цзинь Сан вздохнул коротко и судорожно, не отводя глаз от его сильной и ловкой руки. — Такой же хорошенький и мягкосердечный. Как жаль, что добрые долго не живут.

— Не тебе судить о моей матери! — вскинулся Цзинь Сан. — Грязный трус, ты отсиделся за стенами, пока твои люди сражались!

Вместо ожидаемого удара князь Цао вдруг усмехнулся, презрительно дернув верхней губой.

— Скажи, если можно пожертвовать солдатом, станешь ли ты подставлять под удар генерала?

Цзинь Сан ничего не ответил. С одной стороны, князь Цао был безусловно прав: жизнь высокопоставленных чиновников, генералов и ванов, несомненно, дороже жизни простых крестьян и воинов, и даже если придется выбирать из одного чиновника и десятка солдат, то император, скорее, выберет послать на смерть солдат. Но с другой стороны — плох тот правитель, который не знает своих подданных, и еще хуже тот правитель, который сам никогда не был подданным. Дети обязаны почитать родителей, но если родители покажут им хороший пример, относясь с уважением к старикам и предкам — они будут делать это с куда большей охотой и искренностью. Если правитель сам сможет повести в атаку, выиграть битву, не боясь огня, стрел и свистящих камней, если он делит трапезу с солдатами и не гнушается быть с ними и в праздник, и в тяжелых условиях — солдаты ему доверяют и уважают, а без уважения в войске не будет никакого порядка. Так учил отец и так было всегда, но Цао Юань наверняка умел заставлять и приказывать по-другому.

Князь тем временем отошел к окну, заложив руки за спину, задумчиво посмотрел на туманный город. В его фигуре не было картинной идеальности, и, если бы не обстоятельства, юный наследник не считал бы его своим врагом.

— Я невольно сам себе напомнил о твоей матери, — неожиданно тихо и глухо проговорил он. — У нее были такие же глаза, и она точно так же, как ты сейчас, хмурилась, когда грустила или злилась. Я помню ее еще с тех пор, когда ты доживал свою предыдущую жизнь. Она была самой красивой невестой западного княжества. Я сватался к ней и привозил богатые дары, но она выбрала твоего никчемного отца…

— Мой отец был великим человеком!

— Уже слышал, — поморщился князь Цао. — Не спорю, может быть, он был смелым, но еще он был непроходимым глупцом. Верил в то, что провинции могут жить мирно, причем все пять. Служил старому императору, пока сам не захлебнулся кровью. Женщины любят героев. И просто обожают благородных дураков.

— Хватит оскорблять память моих родителей! — Цзинь Сан рванулся, но путы держали крепко, и он, сделав над собой усилие, все-таки исхитрился подняться и гордо вскинуть голову. — Если тебе так нравится поливать кого-нибудь грязью, я внимательно тебя слушаю!

— Больно надо, — презрительно фыркнул правитель. — Клан Цзинь и так уже пал ниже некуда, а теперь еще и развалился. Но ты подумай: твой такой хороший, отважный и благородный отец умер в собственном доме от рук заговорщиков, твоя матушка умерла от обыкновенной болезни три года назад, а я до сих пор жив и даже сижу на троне северных земель. При том, что императору я не служил и не собираюсь. Уже тогда я говорил, что империя слаба, как старая кляча, и хромает на все четыре ноги. Чтобы объединить земли, нужна большая территория и сильный вождь.

Цао Юань развернулся на пятках, прошел вдоль стены и встал перед пленником лицом к лицу. Цзинь Сан был высоким, в свои семнадцать оказался одного роста с ним и мысленно порадовался, что может не смотреть на князя снизу вверх. Теперь правитель смотрел на него не с презрением, а с любопытством, как на очередной шарик вэйци, попавший к нему в руки. Куда будет его поудобнее поставить, чтобы захватить побольше территории на клетчатой доске?

— Я могу замучить тебя в яме с отбросами. Заморить голодом в подземном каменном мешке. Могу приказать казнить тебя и наслаждаться, как последний щенок клана Цзинь дергается в предсмертных муках. Но мы же оба понимаем, что так я не решу вопрос, кому принадлежит южная провинция Наньхэ. Поэтому, если ты согласишься служить мне, я верну тебе твои земли. Ты будешь править в провинции своего клана, южные крестьяне будут платить налог тебе, а ты — долю от него мне. Твой отец изначально сделал неправильный выбор и проиграл. Ты можешь поставить на единство наших земель и выиграть. Или, — он развел руками с напускным равнодушием, — можешь повторить судьбу своих родственников. Выбор за тобой.

Цзинь Сан опустил голову и незаметно сжал кулаки за спиной. Во время разговора внутри все время что-то дрожало, то ли страх, то ли гнев, то ли невозможная обида за себя и свою семью, и, когда князь Цао умолк, эта струна лопнула с протяжным звоном. Он бы заплакал, если был один. Со слезами легче жалеть себя и вздыхать о тяжелой судьбе. Но перед врагом всегда стоит держать лицо.

— Я тебе не слуга. Предать клан и императора ты меня не заставишь, — промолвил он тихо, но твердо, глядя правителю прямо в глаза. — И если мне суждено умереть, как мой отец, я горжусь тем, что был его сыном.

Цао Юань замер. Лицо его не изменилось, но глаза стали холоднее.

— Ну и Небеса с тобой, — произнес он как будто бы тоскливо. — Посмотрим, как тебе поможет твой император, за которого ты так рвешься умереть.

Он отвернулся, окончательно потеряв к пленнику интерес, и сделал знак страже. Двери распахнулись, и вошли его давние знакомые — капитан Дао Лян и Гун Ху, словно и вправду все это время подслушивали с другой стороны.

— Заберите его, — равнодушно махнул рукой Цао Юань. — Только не убивайте. Он нам еще пригодится.

Получив полную свободу, командир Дао отвел душу — не зря его родовое имя означало «нож». На этот раз пленнику досталось сполна: и за попытку бегства вместе с сестрой, и за гибель доброй половины отряда, и за все обиды, которые когда-то клан Цзинь так или наче нанес клану Цао. Они вдвоем били как все двадцать, словно бы продуманно и выверенно: каждый удар отзывался глубокой и долгой болью. Когда он переставал шевелиться, его окунали головой в ледяную воду, снова швыряли на каменный пол, пока пленник не лишился сознания, и это на время его спасло.

Дао Лян брезгливо поморщился и отшвырнул его к стене. Стражники подхватили и поволокли вниз, по бесконечным галереям и лестницам, и воздух вокруг становился все более густым и влажным, а тени сгущались. За последней дверью, обитой железом, его наконец бросили на связку отсыревшего бамбука.

Вскоре шаги смолкли вдалеке, звякнул ключ, и стало так тихо, что в голове звенело от этой тишины. Во рту снова появился железный привкус крови, а перед затуманенным взглядом все двоилось и плыло; Цзинь Сан закрыл глаза, откашлялся, выплевывая остатки горькой воды, и смог отдышаться лишь спустя долгое время. Все тело стало одной сплошной болью: правое плечо не шевелилось, колени ныли так, будто он на четвереньках полз по раскаленным углям, в груди все горело и кололо иглами при каждом вздохе.

Казалось, жизнь кончена. Его окружали три глухих каменных стены и четвертая — с толстыми прутьями решетки, темный коридор уходил вдаль и исчезал в темноте, единственным источником света была крохотная масляная лампа на стене, но толку от нее было чуть — только длиннее и страшнее становились тени, когда свет колыхался от малейшего сквозняка. В этой кромешной тьме едва удавалось разглядеть собственную бамбуковую подстилку. Цзинь Сан лежал, уставившись в потолок, и думал о том, как страшно и неправдоподобно должно быть умирать в семнадцать лет. Он обещал отцу сохранить провинцию, продолжить клан и позаботиться о сестре, но пока что выходило так, что и о себе он позаботиться не мог, а о свободе и борьбе пока не могло быть и речи. От досады он заскулил, прикусив губу, зажмурился, прогоняя из глаз предательски навернувшиеся слезы. Только бы сестренка встретилась с доктором Шэном и хотя бы у нее все было хорошо — от одной мысли о том, что над ней могли так же издеваться проклятые северяне, у него все внутри скручивалось в тугой колючий клубок. Однако вскоре усталость взяла свое, и он уснул, не в силах даже стереть кровь и грязь с лица. В темнице на грязном бамбуке, подтянув колени к груди и съежившись от холода, спал худой, бледный и измученный мальчишка, и в нем с трудом можно было бы узнать наследника великого клана.

Три следующих дня он не запомнил: они слились в одно непроглядное и тусклое марево, как воздух, дрожащий от жары. На холодных камнях и сырой траве он простудился, и его страшно лихорадило, бил озноб, донимал жар, недолгие минуты без сна сменялись провалами в беспамятство, и ему чудилось, что отец подходит, садится на колени рядом, касается его лба ласковой ладонью: «Вставай, Сан-эр, пойдем со мной. Вставай, я покажу тебе, куда идти».

Всякий раз видения обрывались недосказанными, но однажды отцовские черты оказались такими близкими и такими ясными, что он смог удержать его и увидеть знакомые темные глаза, густые брови домиком, аккуратно подстриженную короткую бороду и усы, так похожие на те, что носил отец. Цзинь Сан потянулся к нему, но рука ожидаемо схватила воздух и бессильно упала на землю.

«Слушай меня, Сан-эр. Слушай мой голос и иди за мной», — князь Цзинь поднялся, проскользил по каменному полу, словно бестелесный дух, и двинулся к выходу, где слабо тлел золотистый источник света. Цзинь Сан мысленно последовал за ним. Отец вел его по бесконечным темным коридорам, пока солнечный свет больно ударил по глазам. Отец мягко положил руку ему на плечо, но юноша ничего не почувствовал — только легкое прикосновение ветра.

«Ты все сделал правильно. Это хорошо, что ты не согласился ему кланяться, — задумчиво промолвил отец. — Не страшно пострадать за правду, страшно узнать, что твоя правда на самом деле для кого-то — ложь. Цао Юань слаб. У него небольшое войско и жестокие методы. Если люди в этом убедятся сами, взглянув на его правление со стороны, то они сами его свергнут. Подумай об этом.»

«Но война внутри намного хуже, чем извне, — недоумевающе нахмурился юноша. — Неужели для людей будет лучше, если заставить их воевать друг с другом внутри провинции?»

«Если все жители провинции разом поднимутся против князя Цао, войны не будет, — отец задумчиво провел ладонью по подбородку, оглаживая бороду. — У меня была такая мысль, но осуществить ее я не успел. Для этого было необходимо самому приехать в земли Бэйчань и слиться с народом, стать его частью, а я для такой роли слишком заметен, да и не мог оставить свою провинцию без правителя. Они бы сразу разорвали ее в клочья. Сейчас этим можешь заняться ты. Ты мой герой, сынок. Я в самом деле тобой горжусь.»

Цзинь Сан потянулся к яркому свету, хотел обнять отца, но руки снова скользнули в пустоте, и солнце, что светило отовсюду, слепило глаза.

«Я люблю тебя, — прошептал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тебе верю. Но, отец… Как я могу что-то сделать, если меня заперли под землей?»

«К любому замку есть ключ, — туманно отозвался князь. — Нужно только подобрать правильный.»

С этими словами он исчез, тенью растворившись в плывущем солнечном мареве. Свет вспыхнул еще ярче, заставив юношу зажмуриться, а когда он в следующий раз открыл глаза, то обнаружил, что он и вправду лежит в просторной и светлой комнате, на сухих и чистых бамбуковых циновках, правая рука закреплена вдоль тела между двумя дощечками, на груди, через ребра крест-накрест, на ноге, там, где была рана, и на одном колене белеют чистые тряпичные бинты, а у изголовья стоит кувшин с теплой водой, и чуть поодаль у стены, разложив на полу партию вэйци, сидят два человека.

Цзинь Сан улыбнулся от радости. Хотел окликнуть, но голос не слушался, подвел, и вместо радостного возгласа вырвался только хриплый шепот:

— Гун Цзе!..

Отвлекшись от хода, тот обернулся и тоже засиял, как начищенный лян серебра. Оба подошли и уселись рядом; второй человек, немолодой, но и еще не старый, круглолицый, с седыми прядками в аккуратно заколотых темных волосах, взял его руку в свою, прижал два пальца к запястью, отыскивая пульс.

— Ты пойдешь на поправку. Твоя ци очень ослабла, но ты молодой и сильный, справишься. Правда, придется еще лежать. Они сломали тебе кость в двух местах и пару ребер, рука будет восстанавливаться долго и, может, не восстановится до конца. Рана сильно загрязнилась, поэтому тебя так лихорадило. Но самое тяжелое уже позади. Тебе нужен покой и тепло. Пей горячую воду, — доктор мягко кивнул в сторону кувшина. — И отдыхай.

— Если бы я не видел, какие чудеса умеет делать доктор Си Чжи, то давно бы решил, что ты стал небожителем и вернулся к нам, — весело сказал молодой лучник, восторженно блестя черными глазами. — Вчера доктор очень долго не мог нащупать твой пульс, и ты почти не дышал. Мы думали, что ты умираешь.

— Я бы тоже так думал… — криво усмехнулся он. — Если бы я вчера думать мог. А как вы… Как меня освободили?

— Капитан Дао спустился на второй день, когда князь Цао Юань снова захотел тебя видеть. Но ты лежал без памяти и бредил, будто разговаривал с отцом. Князь не хочет твоей смерти…

— … Раньше времени…

— Он приказал тебя вылечить, — продолжал Гун Цзе, пропустив мимо ушей мрачное предположение. — Похоже, он сменил гнев на милость и заодно — способ договориться с тобой.

— Пусть не мечтает, — буркнул Цзинь Сан. — Отец сказал мне, что нужно делать.

Гун Цзе и доктор Си Чжи переглянулись и с интересом пересели поближе.