Глава 31

И тогда Ао Мэнь сорвал скромную ученическую шапочку вместе со шпилькой, что придерживала тугой узелок, и, рванувшись из рук стражников, бросился на колени перед князем.

Длинные черные волосы волной рассыпались по хрупким, худеньким плечам.

— Отец!

Звонкий голос колокольчиком разнесся над площадью, заставив замолкнуть барабаны и гул возмущенных голосов. Цао Юань, до сих пор сидевший на возвышении с равнодушным и хладнокровным выражением лица, вскочил, стиснув до боли в пальцах деревянные подлокотники кресла, и губы его побелели.

Цао Мэй подняла голову. По ее открытому, беззащитному лицу катились слезы.

— Пощади их, отец! — крикнула она. — Они ничего не сделали! Отпусти их! Казни меня одну, я обманула тебя, я заслужила!

Голос ее сорвался и захлебнулся рыданиями, и она коснулась лбом холодных каменных плит, сжавшись от страха. Солдаты растерялись, а мальчишки смотрели на нее с изумлением и нескрываемым ужасом: подумать только, и это их соученик, тот самый, который тихо говорил, прятался от шалостей и избегал смотреть в глаза? И неизвестно, что больше удивило их: то, что их тихий и неприметный товарищ оказался девчонкой, или же то, что это была исчезнувшая пять лет назад принцесса…

Князь поспешно спустился с возвышения и подбежал к ней, подхватил с колен и прижал к себе. Бессильно уронив руки, она уткнулась лицом ему в грудь.

— Мэй-эр… — шептал он, задыхаясь, словно не мог унять бешено стучащее сердце. — Мэй-эр…

Пораженно притихшая площадь взорвалась ликованием. Люди кричали, смеялись, незнакомцы обнимали друг друга, а солдаты в растерянности сперва пытались всех утихомирить, но заместитель командира дворцовой стражи только махнул рукой. Князь Цао Юань, железный правитель, неустрашимый волк, стоял посреди своей столицы, обнимая дочь, и те, кто стоял ближе других, готовы были поклясться, что видели слезы на его щеках.

— Ваше высочество, что прикажете делать? — негромко поинтересовался заместитель начальника стражи.

— Отпустите их, — глухо бросил князь. — Выдайте серебра. Пусть уходят.

Под всеобщий восторг троих студентов Академии освободили. Сюй Кан ошалело хлопал глазами и щипал себя за руку, боясь, что все это ему снится. Бай Лин и Фан Эр вознесли благодарность небесам и Будде и теперь сидели на земле, еще не осознавая того, что они живы, и только растирая затекшие руки и ноги.

Цао Мэй обернулась к друзьям, и слабая улыбка тронула ее тонкие искусанные губы. Она хотела подойти к ним, однако от пережитого ужаса силы покинули ее. Словно во сне она услышала, как кто-то окликнул ее по имени, но в глаза хлынула темнота, все вокруг померкло, и она упала без чувств.

Князь подхватил ее и встревоженно вгляделся в побледневшее лицо.

— Снимите с нее цепи, сейчас же! — рявкнул Цао Юань, опомнившись. — Доктора во дворец!

Солдаты заметались в поисках отмычки у стражников, наконец один нашел подходящую, и тяжелые железные браслеты упали с хрупких изящных рук принцессы. Князь поднял ее, прижав к себе, как самое большое сокровище, и сам понес прочь с площади, подальше от любопытных взглядов и сплетен.

В покои принцессы никто не смел заходить — только раз в семь дней князь пускал слуг, чтобы сделали уборку и проветрили темные комнаты. Сам он первое время и вовсе боялся открывать двери, чтобы не увидеть ее нефритовых статуэток и любимых трактатов, рисунков и вышивок, чтобы не чувствовать легкий аромат летних сладких ягод, присущий только ей одной — а потом, немного оправившись от горя, приходил сюда, пока никто не видел, и вспоминал.

Цао Юань опустил дочь на постель и провел двумя пальцами по ее щеке, мягкой линии подбородка, по плечу и худой, бледной руке — со всей нежностью, на какую было способно его зачерствевшее сердце. Прошло пять лет с тех пор, как она пропала. И вот, оказывается, все это время она была совсем рядом, в академии, среди обыкновенных студентов, причем стоило признать, что скрывалась она умело: за много дней он даже не заподозрил ни разу, и солдаты даже проверяли Академию, но девушка очень искусно спряталась. Она выросла, похудела, осунулась, но почти не изменилась: все те же высокие скулы, тонкие прямые брови и слегка поджатые губы, милое и горделивое выражение лица, и даже сейчас, ослабевшая, такая беззащитная и беспомощная, она была очень сильной — князь это чувствовал.

У дверей с поклоном остановился доктор. Раньше дворцовым лекарем был Си Чжи, но он ушел, не захотел работать с князем Цао и дальше, и тот отчасти понимал, почему, поэтому не стал его удерживать — заплатил, как полагается, и скрепя сердце нанял другого человека. Этот тоже знал свое дело и был исполнителен, умел низко кланяться и держать язык за зубами, но не обладал и третью того таланта, что господин Си.

Князь позволил ему войти.

Лекарь посчитал пульс принцессы, послушал ее дыхание, осмотрел лицо и руки, протер лоб и виски настоем холодной мяты, промыл и перевязал израненные запястья, а потом успокоил встревоженного правителя:

— Это не страшно, Цао-синшэн. Мэй-шэньян слишком сильно испугалась и пережила большую тревогу. Когда она придет в себя, дайте горячей воды и позаботьтесь, чтобы ей было тепло. И, Цао-синшэн… — доктор замялся, отведя глаза, повертел в руках край шелкового пояса. — Не мне вас учить, но… будьте с ней поласковее. За свое непочтение к вам она и так достаточно наказана…

— Ступай, — нахмурился князь и махнул рукой, а сам снова сел у постели.

Неожиданно страшная мысль пронзила его сознание: если бы она не набралась достаточно храбрости, если бы он сам не вышел к месту казни, она была бы уже мертва и смерть ее была бы долгой, мучительной и позорной. Но и те мальчишки-студенты, которые были с ней, наверняка тоже чьи-то сыновья и братья, и измученные страхом родители сейчас точно так же, как он, не верят своему счастью и благодарят Небо за чудесное спасение их детей. И от этого осознания сердце болезненно дрогнуло: в первую очередь — он правитель, но еще — точно такой же несчастный отец, и что самое страшное — несчастным мог бы себя сделать он сам.

Ведь если бы он захотел их судить, то наверняка бы узнал Цао Мэй раньше: даже в мужской одежде и с волосами, гладко зачесанными в узелок на мужской манер, он не мог ее не узнать, если бы только раз взглянул поближе.

Нет, никогда он больше не отдаст приказ о казни невиновных, только если трижды не докажет вину настоящего преступника. Никогда…

Цао Юань с трудом прогнал подобравшийся к горлу колючий комок.

От пережитых чувств обморок был недолгим; вскоре Цао Мэй открыла глаза и медленно осмотрелась. В ее темных глазах мелькнул огонек узнавания, она вспомнила то место, которое было для нее домом. Домом, который перестал быть безопасным. Домом, который она перестала любить.

— Дочка, — прошептал Цао Юань, с тревогой вглядевшись в ее бледное лицо, такое родное и теперь такое чужое и незнакомое. Она была слишком слаба, чтобы встать, и он только осторожно коснулся ее холодных пальцев. Больше всего в тот миг он боялся, что она отдернет руку, но вместо этого она молча притянула его ладонь к своей щеке. — Небеса уже покарали мою жестокость — я едва не потерял тебя. Прости меня, Мэй-эр…

— Это я перед тобой виновата, — тихо проговорила принцесса. — Я была такой маленькой и глупой… Я подвела людей, которые меня сопровождали, и пять лет заставляла тебя страдать. Прости меня, я ужасная дочь, — прошептала она, покачав головой, но вместо привычного гнева или ледяного молчания князь потянул ее к себе и обнял, как маленькую, склонив ее голову к своему плечу и прижавшись щекой к ее макушке.

— Я не менее ужасный отец, — вздохнул он. — Мэй-эр, моя северная звездочка… Раз уж Будда уберег от беды и преподал нам хороший урок, давай все забудем. Давай простим друг другу наши ошибки.

— Ты правда примешь меня обратно? — принцесса подняла заплаканные глаза и посмотрела на него снизу вверх.

— О чем разговор, — князь с трудом улыбнулся. За долгие годы он успел отвыкнуть от этой чистой, искренней улыбки, которая не скрывала за собой ни боли, ни насмешки, ни издевки. И тогда дочь сама опустила голову ему на плечо и обняла за пояс.

Они долго еще сидели молча. И неожиданно легко стало на сердце, когда они друг друга простили, как будто все пять минувших лет они жили с этим грузом, не в силах ни избавиться от него, ни высказать. Многое можно было бы сделать иначе, но теперь стоило начинать от того, к чему они пришли — трудно, больно, заново, не вспоминая то, что осталось в прошлом.

Весь остаток дня Цао Юань не отходил от дочери, а она смеялась и говорила, что больше никуда не исчезнет. Он отослал всех министров и советников, пообещав разобраться с делами на следующий день, а сам не мог оставить Цао Мэй одну, говорил с ней, расспрашивал об Академии, о друзьях и, наконец, о том, как ей все-таки удалось убежать тогда из тщательно охраняемой кареты и незамеченной проскользнуть мимо такой толпы слуг и солдат. Она рассказывала сперва нехотя, но потом, поняв, что он интересуется из чистого любопытства, все-таки призналась, что не спала всю ночь, подговорила двух служанок, чтобы они отвлекли стерегущего карету евнуха, и, когда весь лагерь уснул, она ускользнула — но пошла в Академию далеко не сразу. Переодевшись в заблаговременно взятое с собой простое и скромное хлопковое платье, она спряталась в дальнем поселке, взяла мужское имя и прожила там почти целую луну, до того, как объявили ежегодный экзамен в Академию. При дворе она получила хорошее образование, поэтому сдать экзамен на общих основаниях ей оказалось нетрудно, но куда труднее оказалось другое.

Девушка смутилась и умолкла, и князь с любопытством поинтересовался, что было дальше, и, только пообещав не наказывать никого за ее дурное поведение, услышал, что с документами ей помог доктор Си, который все время об этом знал. Принцесса доверяла ему, и он подсказал ей бежать не куда-нибудь, а именно в Академию: и из провинции уезжать не придется, и время пройдет с большой пользой.

Цао Юань хотел казаться серьезным и строгим, но он смеялся. Смеялся над тем, как его красавица-дочь целую неделю училась закручивать волосы мужской шпилькой в высокий узелок на макушке, чтобы не отличаться от учеников-юношей, как пила много холодной воды, чтобы говорить более хриплым голосом, как на экзаменах от волнения все время забывала свое выдуманное имя и запиналась, боясь быть раскрытой.

Немного свыкнувшись с тем, что отец и в самом деле решил оставить прошлое, Цао Мэй рассказала и про свою дружбу с наследником южного престола. Цзинь Сан, наверное, не знает, что происходит в северной провинции… Она смущенно усмехнулась.

— Он знает о том, что я объявил о казни, — хмуро сказал князь в ответ на ее вопрос и потер лоб, словно уже и не хотел вспоминать это ни разу. — Я пообещал ему, что вы… что его друзья останутся живы, если он выполнит мое поручение. С поручением он не справился… Но я не стану никого казнить, — девушка испуганно замерла, но он поспешил ее успокоить. — Капитан Дао послал письмо с доносом. Я сделаю вид, что его не было.

— Капитан Дао? Разве он не был командиром третьей стражи?

— Теперь он начальник дворцовой стражи и командир первой стражи в армии. Я назначил его уже после того, как ты… сбежала.

— Начальник стражи… — принцесса задумчиво провела рукой по волосам, наморщив лоб. — Можно мне взглянуть на письмо?

— Я принесу.

С этими словами князь поднялся и вышел, оставив у дверей покоев дочери прислугу, а Цао Мэй осторожно поднялась с постели. Она уже хорошо отдохнула и чувствовала в себе достаточно сил, чтобы подойти к окну, выходящему в сад. В саду всегда царила легкая и влажная прохлада — в комнаты ворвался поток свежего воздуха и дышать стало легче, но принцессу бросило в жар, и она стояла у открытого окна, обхватив себя руками за плечи. Отец сказал, что этот капитан Дао послал письмо с доносом, по которому и схватили ее друзей, но где доказательства, что капитан говорит правду? Она видела отца в великодушии и в отчаянии, в гневе и в милости, но никогда не видела его бессмысленно жестоким, и это новое, незнакомое в нем пугало ее почти так же сильно.

Она сжала в кулаке золотую печать с иероглифом. Цзинь Сан сейчас вернулся на родину, но вряд ли это возвращение было легким и счастливым: по одной случайно брошенной фразе принцесса поняла, что от капитана — начальника дворцовой стражи — ничего хорошего ждать не приходится, а уж от наместника, который сейчас правит на юге — и того меньше. Когда они в Академии искали, в чем его можно обвинить, она нашла недавние свитки, в которых говорилось о нем: он был чиновником на севере, занимался всяческим сбором — сбором налога, сбором сезонного урожая, сбором солдат от каждой семьи, — и почти каждое второе его действие было незаконным или превышало все меры дозволенного. Рассказы о взятках не были ложью, но тогда слушать их никто не стал, а сейчас, когда она — уже принцесса, а не безродный мальчишка Ао Мэнь из академии, — сейчас ее послушают охотнее.

Мысли раз за разом возвращались к одному и тому же. Цзинь Сан был там, в этом осином гнезде, и сейчас ее задачей было не столько помочь, сколько не помешать. Ей так грустно и страшно было прощаться с ним. Цзинь Сан в академии держался всегда рядом, у него можно было спросить совета или просто поговорить по душам. Ао Мэнь тогда не стеснялся рассказывать ему о себе, выдавая себя за своих несуществующих знакомых. Он рассказывал, как плохо и одиноко в доме, где смотрят на тебя, но тебя не видят. Как больно притворяться, зная, ты никогда не сможешь показать свое настоящее лицо. Цзинь Сан утешал своего друга, отвечая, что он живет точно так же вот уже пять лет, все время за белой маской предателя.

Теперь масок больше не осталось. Но и друзей из них больше не получится. Цзинь Сан наверняка будет огорчен таким обманом — или просто не захочет с ней больше разговаривать, узнав, что она — дочь князя, дочь его врага…

Цао Мэй вздохнула и, прикрыв глаза, прислонилась лбом к деревянной вырезке на окне. Она и самой себе стеснялась признаться в том, что волнуется за него и скучает, что ей отчаянно не хватает его улыбки, его серьезных и печальных глаз, их общих вечеров за Тихим павильоном и разговоров наедине. Она всегда старалась садиться к нему поближе, но тут же, спохватившись, стремительно пересаживалась дальше. С легкими порывами ветра чувствовала присущий ему аромат вишни и теплого дерева — и ставила у себя в комнате веточки цветущих вишен, жгла деревянные палочки благовоний. Изо всех сил сдерживалась, чтобы не признаться ему во всем, и будь что будет, ведь из всех пяти лет, что они провели в Академии рядом, последние три года показались ей самыми тяжелыми. Она устала казаться мужчиной, играть чужую роль, обманывать друзей, которые стали ей так дороги. В конце концов, обманывать его.

Когда князь вернулся, принцесса уже успела вытереть навернувшиеся слезы и успокоиться — на сегодня переживаний оказалось предостаточно. А он принес не только письмо, но и деревянный поднос с чаем и ее любимыми спелыми клубникой и личи — она невольно улыбнулась, заметив, что он ничего не забыл.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось — но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Внимательно перечитав письмо несколько раз, Цао Мэй нахмурилась и потерла лоб. Что-то здесь было не так.

Ван Ци. Она помнила это имя из свитков, оставшихся от предыдущей династии: Ван Ци был сыном предыдущего князя, последнего представителя северной династии Ван, которая правила в провинции Бэйчань до того, как отца сослали из императорского двора, — а теперь служил при дворе, при предыдущем генерале императорской армии и при нынешнем. Обыкновенно правителю, который выслал семью и лишил уезда, не служат. Такого правителя, скорее всего, терпят.

Может ли Ван Ци действовать заодно с северянами, если отец, пусть и не по своей воле, когда-то лишил его законных владений рода? Да, но лишь до тех пор, пока ему выгодно это сотрудничество. На самом деле ему не нужна дружба ни с севером, ни с востоком — ему нужен трон. Когда север ослабнет в войне с юго-восточной армией, для наследника не составит труда предъявить свое право и свергнуть ныне правящий клан Цао через переворот в провинции. А когда он займет северный престол, то вся показная дружба с юго-востоком пойдет прахом; и война начнется снова, и круг так и не замкнется.

Цао Мэй подняла глаза и взглянула на князя, который невозмутимо пил чай из фарфоровой пиалы с голубым узором.

— Отец, мы должны остановить войну, — негромко проговорила она, сжав свиток в руке. — Я была далека от нее, но в Академии нам рассказывали все. Я знаю, что север слабеет, что армия генерала Чжоу вытеснила нашу армию из горных районов и теперь сужает полукольцо, загоняя обратно на север. Когда север проиграет, твой авторитет уже не будет так же надежен, и Ван Ци придет и заявит права на престол. Что будет с нами? Что будет с тем, что ты так долго строил? После его правления, если вдруг он, конечно, не возьмет наложницу и она не родит ему сына, у него останутся целых три дочери, и тогда снова начнется война внутри одного клана. Доктор Си учил меня играть в вэйци. Иногда стоит пожертвовать одним камнем, чтобы выиграть пять.

— И что ты предлагаешь? — нахмурился князь. Дочь стояла у окна в форменном сером ханьфу Академии, перепачканном на полу темницы, но ей не было дела до того, как она выглядит: ее глаза горели, она хорошо понимала, о чем говорит. — Мои советники говорят разное. Тянут впятером одну повозку. Одни хотят собирать армию и наступать, другие — наоборот, отступить, накопить силы и ударить через некоторое время…

— Я не предлагаю ни отступать, ни идти в атаку, — ответила Цао Мэй спокойно и мягко. — Если ты все еще хочешь прекратить тиранию императрицы, то сначала нужно устранить такую угрозу, как Ван Ци. Нам нужно договориться с генералом Чжоу. Хотя бы на время. Хотя бы ненадолго. И раскрыть ему глаза на то, что рядом с ним есть предатель… а может быть, и не один, наверняка у Ван Ци есть сторонники.

Князь поднялся, подошел к ней и взял за плечи. На желтоватой бумаге в окне отразились две тени, одна высокая и широкоплечая, другая — маленькая, хрупкая напротив нее.

— Генерал Чжоу верен императору… и императрице. Его отец служил и не задумывался, и он чтит память отца.

— Он может и не знать подробностей, — возразила принцесса. — Нужно сделать так, чтобы узнал.

— Многолетнюю вражду не прекратить одним разговором, — серьезно спросил Цао Юань. — И кто же ему все это объяснит?

— Мы, — спокойно ответила Цао Мэй.