Глава 32

Луна вышла на холодно-синее северное небо и пролила серебряный свет на остывающие холмы. Лето выдалось на редкость жарким, и от земли поднимался пар, а густая и свежая зелень выгорела на солнце, приобретя желтоватый оттенок. По-летнему крупные и колючие звезды высыпали над долиной, и небо смотрело на землю тысячей мерцающих глаз.

Всю ночь князь Цао Юань не мог уснуть. Старательно прогоняя из воспоминаний минувшее утро с едва не свершившейся казнью, он долго ходил в своих покоях из угла в угол, мерил комнату шагами, а доводы принцессы — логическими рассуждениями.

Если Ван Ци, наследник ранее правившего северного клана, сейчас действует с ними заодно, значит, он против генерала Чжоу Мина. Однако все идет к тому, что поражение в войне потерпит север, а не юго-восток: невзирая на победы в отдельных битвах, общая картина пока складывается не совсем в пользу князя. Разумеется, еще есть шансы отыграться, но…

Для заговорщика будет выгодно почти любое положение. Если падет север, то имя князя будет обесчещено, клан, скорее всего, свергнут, и Ван Ци получит свою власть и северную провинцию. После этого новый правитель реформирует армию, издаст новые законы, найдет сильных союзников и снова набросится на юго-восточные земли, чтобы добраться до императора уже не как военный советник, но как враг. Тогда все империя погрязнет в одной бесконечной и безумной войне.

Чтобы удержать престол, нужно было пожертвовать одним камнем вэйци. А именно — многолетней враждой с юго-востоком. Будет тяжело примириться после того, как люди убивали друг друга, кто-то был в плену, кто-то терял друзей и близких, но это важный шаг, без которого не будет большого мира.

Для этого нужно договориться с генералом Чжоу о том, что северяне отзовут войска и не станут никак задерживать чужаков. В свою очередь, от него стоит потребовать лояльности и хотя бы временного перемирия. Князь не знал истинных целей его визита в южную провинцию, но рассчитывал вскоре выяснить. И, наконец, престол… Престол южной провинции по праву принадлежит Цзинь Сану, так как наследник жив и в добром здоровье. В лучшем случае стоило бы вернуться к их разговору, который произошел в тронном зале пять лет назад: о том, что стоит вернуть Цзинь Сану провинцию Наньхэ.

В тот год сестра, вдовствующая императрица Хуан Цяньсин, особенно сильно сжала тиски. Налоги на северную провинцию выросли втрое; торговлю с соседними землями почти полностью перекрыли, объявив, что тракт Сяолу и горы являются частью Империи. С границ доносили, что она готовит большой поход: хочет раз и навсегда покончить с «северным мятежником», который был виноват лишь в том, что занимал вторую очередь на престол после ее сына, и единственной преградой на пути имперской армии к его границам была южная провинция Наньхэ, которую держал клан Цзинь. Провинция считалась не самой благополучной, но достаточно крепкой для того, чтобы удержать армию. Клан Цзинь был верен императору. Точнее — императрице. Они присягнули ей, они платили налоги в столичную казну, они предоставляли свои дороги для прохода имперских войск и обеспечивали рекрутов. Если бы императрица решила напасть, земли клана Цзинь пропустили бы ее армию через свои земли, как нож пропускают через масло.

Цао Юань понимал это. Его советники твердили одно и то же: «Юг — это ворота. Если мы не запрем их, нас раздавит огромная императорская армия», а он внутренне сопротивлялся. Князь Цао не хотел войны лично с кланом Цзинь: много лет назад он любил ту, которая выбрала Цзинь Вэйлина, и из уважения к ее памяти и ее выбору он все пытался договориться миром. Но мира не получалось. Все время его круглый камень оставался зажатым в углу, и императрице Цяньсин достало бы одного хода, чтобы перекрыть ему дыхание.

Цао Юань посылал письма князю Цзинь, холодные, вежливые, но полные намеков, предлагал сохранить если не дружбу, то хотя бы ровные отношения, предлагал тайный союз — но князь Цзинь Вэйлин отвечал уклончиво: что он верен императору и не может нарушить клятву, что он не хочет рисковать своими близкими ради сомнительного союза. Цао Юань понимал его. Понимал, но не мог принять. Потому что на кону стояла не только его жизнь, а жизни сотен тысяч людей, которые населяли север. Он за них отвечал. Он поклялся их защищать.

Генерал Син Чжухэн — тогда еще бывший командиром тысячи, — первым произнес вслух то, о чем думали все: «Если князь Цзинь не хочет быть союзником, то станет жертвой, третьего не дано». Цао Юань помнил тот разговор. Син Чжухэн давно уже тянул вялую войну между империей и севером и хотел поскорее все это закончить. Он говорил о том, что императрица не остановится, пока не уничтожит всех возможных соперников и не оставит сына-императора единственным продолжателем рода. А еще о том, что если Цао Юань не нанесет удар первым, то завтра имперская армия будет стоять у ворот его столицы.

«Вы должны понять, Цао-синшэн, — сказал тогда Син Чжухэн. — Клан Цзинь — это не просто помеха. Это ключ в руках императрицы. Пока они живы и правят на юге, она может в любой день использовать их против вас. Единственный способ обезопасить север — убрать их и занять Наньхэ нам самим».

Цао Юань все еще сопротивлялся: убийцей целого клана он становиться не хотел, но давление империи уже тогда было невыносимым. Он знал, что войска стягиваются к южным границам и что князь Цзинь не станет армию задерживать. И тогда Цао Юань сдался. Он отдал приказ уничтожить семью Цзинь, занять южные земли — и возненавидел себя за это.

Армия севера перешла перевалы стремительно и растянулась по провинции. Южане не ждали нападения: дворец в Наньлэне пал за одну ночь, князь Цзинь погиб, защищая семью, солдаты, разгоряченные вседозволенностью, убивали всех, кто попадался под руку.

Детям удалось выжить. По слухам, девчонка пропала и найти ее не смогли, а мальчишку взяли в плен и привезли к нему.

Мальчишка оказался хорошим. Не столько сильным, не столько мудрым или дальновидным, сколько отчаянным и остро верящим в справедливость. А еще он был до боли похож на свою мать, и Цао Юань смотрел на наследного принца, а видел ее. Ее гневно поджатые губы. Ее глаза. Он давно уже забыл о своей первой любви, но по-прежнему относился к ней с уважением. И ему казалось, что сделать больно ее сыну — все равно, что сделать больно ей, поэтому он чувствовал не торжество, а пустоту.

Он оставил Цзинь Сана в живых, хотя и Син Чжухэн, и Дао Лян твердили, что наследника надо убить, ведь однажды он заявит свои права. Но Цао Юань сделал слишком много ошибок, слишком много потерял. Каждый раз вспоминая о мальчишке, он невольно вспоминал и о его матери, и о своих потерянных близких: о погибшей жене, о пропавшей дочери. Что бы они сказали, как бы он смотрел им в глаза? Он позволил пленнику получить образование, положение, предоставил некоторую свободу — не из милости, но из чувства вины и желания хоть как-то искупить то, что он совершил.

Было трудно одновременно и держать лицо правителя, чтобы не казаться слишком мягким, и не становиться жестоким настолько, чтобы его стали ненавидеть. Чтобы хоть немного наладить отношения с наследником клана Цзинь, ему стоило быть сдержанней, и он старался. Честно старался, до тех пор, пока мальчишка не начал мутить воду прямо у него под носом. На что теперь будет похоже позволение вернуть провинцию? На проявление слабости — или же, наоборот, силы и умения действовать в интересах своих людей?

И поэтому князь почти всю ночь не мог уснуть, расхаживая из угла в угол в своих покоях, то и дело оборачиваясь на небольшую, но всевидящую статую Будды, рассуждал про себя и просил у небес мудрости.

Утро протянуло в комнату робкие, нежно-розовые лучи, скользнуло по лицу и руке князя, уснувшего за столом. Тепло разбудило его, и он поднял голову, провел по лицу сухими холодными ладонями. Статуя Будды напротив улыбалась легко и рассеянно, как будто Небесный учитель заранее знал, что случится и чем все закончится. Проснувшись окончательно, Цао Юань приказал собрать совет и первым делом заглянул к дочери. Страх снова потерять ее никуда не исчез, и он понимал, что за ночь с принцессой ничего не случится — однако и постель за розовой шелковой занавеской, и покои были пусты.

Не успел он всерьез обеспокоиться, как принцесса вернулась. Судя по ее внешнему виду, она проснулась давно и окончательно пришла в себя: надела новый ханьфу светло-розового цвета, заколола волосы звенящими шпильками, сделанными из серебра и нефрита наподобие тонких бамбуковых веток, на ее лице сияли румянец и улыбка, а в руках она держала целую стопку свитков.

— С добрым утром, отец! — воскликнула Цао Мэй, слегка поклонившись у входа. — Я не хотела тебя беспокоить и с утра сама пошла в библиотеку… Смотри, что мне удалось найти, — с этими словами она с весьма взволнованным видом прошла к столу и разложила свитки в две стопки поменьше. — Вот здесь история династии Хуан. А это — цзюани первого министра Ли Хайтао. Их рассылали по провинциям по приказу самого министра. Прочти. Это очень любопытно.

Цао Юань развернул первый свиток. Цзюани могли содержать стихи, философские эссе и размышления, пояснения и дополнения к книгам и трактатам, а также переписку — кажется, в одном из свитков, судя по объему, была именно она. Первый министр Ли Хайтао с самого юного возраста служил во дворце и на тридцатом году своей службы достиг высочайшего положения, какое только мог получить чиновник, а потому, кажется, страх совсем покинул его душу. Иначе как можно было объяснить то, что в цзюанях, которые мог прочитать любой грамотный человек, он сохранил переписку с советниками и военными стратегами?..

Поначалу казалось, что в переписках нет ничего подозрительного. Цао Юань пролистал стихи и три эссе министра, а в третьем цзюане наткнулся на странное содержание. Дочь, наклонившись над его плечом, тоже внимательно вгляделась в бегущие сверху вниз иероглифы:

— Да, это то, о чем я говорила. Старший военный советник Ван Ци нижайше просит первого министра Ли Хайтао задержать отправку войск на юг в связи с тем, что в столице тяжелая ситуация с нападением северной армии. Ли Хайтао отвечает весьма туманно…

— Но вполне очевидно, — князь задумчиво провел рукой по подбородку. — Тучи с юга пойдут на восток. Угроза югу от нашей провинции может также стать угрозой востоку. Он это понимал…

— Но войска все равно не отправил. Если бы князю Цзинь хоть кто-нибудь помог, твоей армии не удалось бы задержаться в Наньхэ надолго, и дворец сразу бы заняли люди императора, потому что покойный Цзинь Вэйлин был верен императору. В Академии нам рассказывали об этом случае. Не называя имен и провинций. Цзинь Сан все понял и объяснил нам. Тогда же наши друзья узнали, что он и есть наследный принц… Я только хотела сказать, что, если бы в Наньхэ отправили войска, то вам бы не удалось выйти из воды сухими. Император знал об убийстве верного клана, но не послал помощь. Почему?

— Потому что этого не захотела императрица, — тихо проговорил Цао Юань, словно его осенило. — Выходит, сестра Цяньсин, Ван Ци и первый министр Ли Хайтао давно уже в сговоре. Мать не хочет смерти сына, но она хочет управлять им, как игрушкой. Чиновникам же все равно, жив император или мертв — у них обоих свои цели… Ты знаешь, я всю ночь думал и пришел к выводу, что надо вернуть Цзинь Сану его провинцию. Я совершил ошибку, которая стоила жизни многим людям. Погибших не вернешь, но можно попытаться выстроить то, что было разрушено.

Цао Мэй улыбнулась. Наклонила голову набок, тихо звякнув серебряными шпильками, и на этот раз в ее улыбке промелькнуло что-то заговорщическое и лукавое.

— Твоя мудрость не знает границ, отец, — произнесла она с торжественностью, но ее голос в конце концов дрогнул от старательно сдерживаемого смеха. — Я рада, что ты так думаешь. Правда, очень рада, — добавила она совсем не по этикету. — Надо собрать совет и решить, как дальше поступить с югом. Цзинь Сан сейчас на юге… И Ван Ци тоже. Но чтобы выкорчевать дерево, нужно откопать его корни. Подпилив его у основания, ты оставишь самую крепкую часть нетронутой.

— О чем этот ты? — нахмурился князь. — Прости, я мало спал, не могу понять твоих умных речей.

— В провинции Наньхэ сейчас все: и наместник, которого ты назначил пять лет назад, и твои советники, и генерал Син Чжухэн. Если просто так взять и назначить Цзинь Сана, то его убьют на следующий же день и поднимут бунт. Действовать надо осторожно. Я предлагаю отозвать армию из Наньхэ. Перебросить часть людей туда, где сейчас продолжаются сражения — например, в восточную часть гор Тайшань. Если уйдет армия, генерал и капитан тоже уйдут. Посол передаст Цзинь Сану твое решение. И он останется в провинции законным наследником престола.

Цао Юань задумчиво покачал головой. И раньше дочь росла не только красавицей, но и умницей, но теперь, получив образование, привыкнув мыслить, как настоящий чиновник, и научившись некоторым основам военной и государственной стратегии, Цао Мэй стала опытной и опасной фигурой, хотя и сама вряд ли это осознавала. Ее идеи звучали хорошо, но исполнить все это было не так-то просто: требовалось как минимум десять дней на все, чтобы гонец успел доехать до Наньхэ, чтобы армия ушла из южной провинции, чтобы Цзинь Сан занял престол и люди присягнули ему. За это время при дворе могли узнать о том, что на севере и юге что-то зашуршало, и если императрица начнет расследование, то их неплохой замысел пойдет прахом — так он и сказал дочери.

— Императрица не узнает, пока ей не донесут, — резонно возразила принцесса. — Лучше, чтобы она узнала как можно позже.

— Нужно послать кого-то на юг вместе с гонцом. Тогда его слова будут подкреплены. Даже с моей печатью — это слишком серьезное заявление, чтобы поверили простому солдату.

— Я хочу поехать, — предложила Цао Мэй, едва отец договорил, и, смутившись своей поспешности, опустила глаза и сжала руки перед собой. Цао Юань поднял взгляд и улыбнулся краешком губ:

— Ты хочешь к нему, да?

Северное лето, обыкновенно холодное и ветреное, плавилось от жары. Густой и раскаленный воздух плавал над землей, как масло над водой, и дышалось в нем почти так же тяжело. Оставаться в комнатах казалось слишком тяжело, Цао Мэй сбежала в сад и устроилась у фонтана, обмахиваясь широким веером. Она была счастлива. Вернуться домой и увидеть, как сильно изменился отец — это была ее мечта, которую она спрятала в самый дальний угол мыслей, потому что уже и не надеялась на то, что он сумеет измениться к лучшему. Быть может, это ее исчезновение так повлияло на него. А может, чувство вины за то, что он делал все эти годы. Она не знала, но и не бралась гадать; достаточно было того, что он шел навстречу, признавая свои ошибки.

Столько всего произошло за последние несколько дней, что она устала… Но все равно готова была хоть сейчас сорваться и поехать на юг. Ей так хотелось, чтобы Цзинь Сан узнал, кто она на самом деле — и в то же время она боялась того, что он не захочет больше ни видеть ее, ни говорить с ней, если узнает правду. По воле ее отца был убит его отец. Из-за одного приказа князя он на долгие годы потерял дом, сестру, надежду. Он никогда не жаловался на судьбу, но Цао Мэй видела, как ему тяжело: он перевязывал фиксирующими повязками правую руку, вечерами, думая, что никто не видит, уединялся в павильоне и вполголоса говорил с табличками родителей — только с ними он был честен до конца, при друзьях держа лицо. На занятиях, когда профессора говорили о власти и мудрости добродетельных правителей, его щеки покрывались красными пятнами, и он крепко сжимал кисть в сильной левой руке. Тихий, но верный друг Ао Мэнь все замечал. А у принцессы, что скрывалась под мужским костюмом, всякий раз болело за него сердце.

И все-таки он не заслуживал лжи.

Цао Мэй тяжело вздохнула, зачерпнула прохладной воды из фонтана и плеснула за воротник, стараясь хоть немного остудиться. Даже в саду, в тени зеленеющих деревьев, царила страшная жара. Задумавшись, она не сразу услышала шаги и голоса, а потом поспешно вскочила, оправляя запыленный ханьфу: через галерею насквозь в сопровождении отца, двух чиновников и слуги с чайным подносом шли Бай Лин, Сюй Кан и Фан Эр.

Спустившись в сад, друзья замерли напротив принцессы. Это раньше они были соучениками и могли без раздумий броситься друг другу навстречу, но теперь между ними вдруг появилась громадная пропасть… Цао Мэй поклонилась первой, чтобы не смущать их и дальше.

— И я прошу вас — говорите со мной, как прежде. Не нужно церемоний, — она очаровательно улыбнулась, и только тогда все трое превратились из каменных изваяний обратно в живых парней с заметным облегчением на лицах.

— Мы рады тебя видеть, — первым ожил Бай Лин. Все расположились в тени раскидистого кедра. Такой совет Цао Мэй очень даже нравился.