Глава 33

Слуга поставил чай и бесшумно удалился, и Цао Мэй сама взялась провести церемонию. Юноши, все трое, с напряжением посматривали в сторону князя, который расслабленно сидел, прислонившись спиной к вековому шершавому стволу кедра: подумать только, еще вчера этот человек отдал распоряжение о казни, а сегодня пригласил их во дворец со всем полагающимся почтением и приказал выдать награду серебром не только им, но и их семьям. К счастью, родители Сюй Кана и Бай Лина не жили в столице, поэтому о случившемся не знали — и было решено их не тревожить. Награда — это хорошо, а за что — можно промолчать. Скромность украшает благородного мужа.

Благородные мужи сидели чинно и не знали, куда девать глаза и руки; наконец Сюй Кан спас всех, взяв предложенную пиалу первым. Он деловито понюхал чай, опасаясь яда, но ароматный золотистый напиток имел легкий запах жасмина и меда, и больше ничего. Сюй Кан поднял пиалу двумя руками, выказывая почтение, и сделал глоток — вслед за ним присоединились к церемонии и остальные.

Стоило признать, летний сбор чая всегда удавался на славу. Князь разложил перед всеми собравшимися два свитка — цзюани первого министра Ли Хайтао, развернул один на странице, заложенной сухим листом гинкго, и провел пальцем по столбцам иероглифов. В первом содержались фрагменты выписок из трактатов, собственные мысли и переписки с разными представителями военных и мирных жителей, в том числе и с Ван Ци. Наверное, тщеславному чиновнику понравилась собственная формулировка про тучи, и он захотел, чтобы ее увидели другие правители. Кроме покойного князя Цзинь, разумеется.

— Я пока не уверен, что этот разговор стоит выносить на большой совет. Моя дочь описала вас как надежных, верных и старательных, поэтому вы здесь, — князь кашлянул, не зная, как начать. Еще вчера эти мальчишки могли умереть из-за его приказа, а сегодня он собирался вверить им важное задание, от которого в будущих отношениях с югом могло бы зависеть многое.

— Я сегодня ненадолго подумал, что освобождение и помилование нам приснилось, — неловко пошутил Бай Лин. — Но если мы будем полезнее живыми, я готов служить вам, ваше высочество.

Остальные вслед за ним согласно закивали. Если такой человек, как князь Цао, признает свою неправоту, стоит отнестись к этому с уважением и благодарностью. А что до службы… Труднее, чем то, что они делали, уже вряд ли будет: наоборот, работать, не скрываясь от князя, должно быть только легче.

— Я знаю, что вы пытались устроить заговор против южной провинции, — начал Цао Юань, и все четверо напряглись и переглянулись, однако за этим больше ничего не последовало. — Но скажу вам так: вы искали не там. И если вы хорошо слушали на занятиях по истории, то должны знать, как к власти на севере пришел клан Цао. Не совсем законно, в обход стандартного наследования, императрица Хуан Цяньсин назначила наместником меня. Меня это радовало не больше, чем вас сейчас, потому что я понимал, что это не награда, но ссылка. Она убрала меня туда, где будет удобно зажать меня между неприступной частью хребта Тайшань и восточной провинцией — и привязать север к югу или востоку. Со временем ее влияние росло. Я жил в постоянном контроле и страхе. И когда она затеяла против севера большой поход, советники зашевелились. Это письмо старшего военного стратега Ван Ци к первому министру Ли Хайтао. Датировано пятым месяцем года, когда… погиб клан Цзинь. Ван Ци просит задержать отправку имперских войск на юг, ссылаясь на угрозу со стороны моей армии. А вот ответ Ли Хайтао: «Тучи с юга пойдут на восток. Пусть северный ветер развеет тучи, а мы подождем, пока небо прояснится».

Бай Лин, сидевший ближе всех, нахмурился и перечитал строки еще раз.

— Это же прямое доказательство сговора, — медленно произнес он. — Министр знал о готовящемся нападении на Наньхэ и ничего не сделал. Более того — он сознательно не послал помощь.

— Именно, — кивнул князь. — И это еще не все. Ван Ци упоминает в других письмах, что действует в интересах «восстановления справедливости для рода Ван». Он не скрывает своих целей от Ли Хайтао. А Ли Хайтао, в свою очередь, — доверенное лицо вдовствующей императрицы. Если связать эти нити, получается, что моя сестра Хуан Цяньсин, первый министр и Ван Ци давно действуют заодно. Однако после того, как Ван Ци добьется своего, то есть, южного трона, он быстро забудет о мире с империей. Когда я принял решение уничтожить клан Цзинь, империя не просто бездействовала, — она сознательно позволила этому случиться. И я раскаиваюсь… Я искренне раскаиваюсь, и хотя нельзя изменить прошлое и это кровавое преступление навсегда останется грузом на моей душе, это меньшее, что я могу сделать, чтобы хоть немного искупить вину.

Повисло тяжелое молчание, только ветер шелестел в тенистых кронах. Сюй Кан отставил пиалу и уставился на свиток так, будто тот мог ужалить его. Фан Эр, сидевший с краю, медленно перевел взгляд с князя на Цао Мэй и обратно. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но пальцы ухватили край темно-синего ханьфу и напряженно сжались.

— Зачем это императрице? — спросил он негромко. — Неужели она не понимает, что своими действиями только обратит все провинции против себя?

— Она поступила хитро и умно, — нахмурился князь. — Она стравила нас всех между собой, как собак. И я поднял руку на южный клан, а восточная армия потеснила наши границы. Пока мы все живем в подобном беспорядке, она укрепляет авторитет столицы. Может быть, ей и не так уж нужен мир, чтобы никому не было дела до трона, — понизив голос, князь договорил тихо, почти шепотом.

— Князь Цзинь был верен императору, а не императрице, — резонно добавила Цао Мэй. — Его семья присягала на верность трону, а не женщине, которая этот трон присвоила себе. Императрица боялась, что однажды князь Цзинь все поймет и встанет на сторону моего отца, а так как юг и восток однажды объединили силы, то престол под ней, скорее всего, не удержится. Поэтому она позволила северу уничтожить его. Да, отец совершил жестокую ошибку, но, пока жив наследник Цзинь, еще не поздно все исправить. И отсутствие армии, которое обеспечили Ван Ци и первый министр, только подтолкнули это решение.

Князь крепко сжал руки на коленях, но смолчал: понимал, что дочь говорит правду, что его использовали, и от этого понимания внутри все кипело, но он сдержался. Сейчас было не время для гнева, хотя разгромить Золотой дворец хотелось прямо сейчас.

— Эти доказательства мы должны отвезти на юг, — подвела итог Цао Мэй, сворачивая свиток. — Генерал Чжоу Мин и Цзинь Сан должны знать, кто их настоящий враг. Сражаясь с севером, сражаясь с нами, они будут играть на руку императрице и ее чиновникам. Империя не спасет их, она их предала. Единственный шанс остановить войну и вернуть справедливость — объединиться. Кому-то нужно поехать в Наньхэ со мной.

— Я поеду, — твердо сказал Бай Лин. Он произнес это так просто, словно речь шла о прогулке в горы, но в его голосе звенела стальная решимость. — Я не знаю, чем мы сможем помочь, но одну мы принцессу не отпустим.

— Я тоже поеду, — с готовностью подхватил Сюй Кан. — У меня, конечно, меч в руках держится хуже, чем палочки для еды, но я вас не брошу. Хотя бы в дороге приготовлю вам поесть…

Цао Мэй не удержалась и прыснула, и все рассмеялись вместе с ней. А Фан Эр ничего не сказал, только кивнул в знак того, что поддерживает приятелей, и с его разговорчивостью этого было достаточно.

Остаток дня заняли сборы. Князь лично отобрал по двадцать лучших стражников и солдат в сопровождение. Цао Мэй настояла на том, чтобы замаскировать отряд — ехать без знамен и гербов, чтобы пересечь горы как можно незаметнее, потому что у гор тоже есть глаза и уши.

Пока князь и солдаты были заняты сборами, четверо молодых философов вернулись в Академию: им тоже нужно было собрать вещи и попрощаться с наставниками, к которым они успели привязаться за пять учебных лет. После того, что произошло, четверо друзей среди учеников приобрели невероятную популярность; поводов для смеха было немного, но тем не менее Сюй Кан и Бай Лин теперь ходили с одинаковым шрамом на правой руке и с полным правом считали себя братьями.

Старый наставник Лао Йе вызвал их к себе в павильон. Он писал эссе: перед ним на столе был разложен длинный свиток, аккуратно исписанный его мелким каллиграфическим почерком. Студенты с почтительным поклоном остановились у порога. Старого учителя в Академии все любили и уважали: помимо своего светлого разума и удивительно цепкой памяти к семи десяткам лет, он был добрым, за что и заслужил прозвище «Дедушка» — младшим ученикам прощал шалости и не наказывал за невыученное, со старшими говорил на равных, несмотря на разницу в немалых пять десятков лет и жизненной мудрости. Так и сейчас: остановив церемонный поклон, он широким жестом пригласил юношей и девушку войти. Повзрослевшие ученики неловко устроились на скамье напротив.

Учитель сначала молча дописал последний столбец, потом, протерев кисть и прижав края свитка камнями, поднял голову. От прожитых лет его глаза стали будто бы светлее — а может, это в них отражалось небо.

— Я написал эссе о волке и журавле, — проговорил старый наставник, задумчиво проведя ладонью по загибающемуся краю свитка. — Прежде, чем вы увидите журавля, я хочу показать вам волка.

Ученики внимательно наклонили головы. Сюй Кан любил эссе: они давались ему намного легче стратегий и арифметических задач. Отхлебнув теплой воды, учитель начал читать.

— Я часто наблюдал за тем, что происходит среди гор и вод, где животные, птицы и цветы живут рядом, помогают друг другу или же соперничают, и видел, что законы связей их и борьбы подобны законам Поднебесной. Поэтому я расскажу о волке и журавле, чтобы через иносказание поведать о переменах в делах людских.

В северных холмах жил волк. Шерсть его была седой, а клыки — острыми, и он был вожаком над всеми зверями. Нравом он был суров и не терпел клеток. Его отец был вожаком стаи, а мать — любимой волчицей, но волчонком он осиротел. Долгие годы лишений закалили его сердце, превратив его в железо. Он часто говорил: «Небо и Земля не знают милосердия — я сам стану милосердием. Солнце и Луна не светят мне — я сам стану светом». Так он утвердил свою власть на Северной горе, и все звери подчинялись ему, не смея ослушаться. Была у него тоже любимая волчица, но и она не прожила долго. Гнев волка был подобен лесному пожару: он выжигал всё на своём пути. Тех, кто осмеливался давать ему непрошеные советы, он загрызал насмерть. Долгое время он пребывал в одиночестве, и хотя стоял над всеми зверями, рядом с ним не было никого, кому он мог бы довериться.

На южных болотах жил журавль. Перья его были белы, как снег на небесных вершинах, а темя алело, как огонь, и был он прекраснейшим среди птиц, хорош собой и благороден нравом: никогда не ступал в мутную воду, не пил ни из какого источника, кроме горного, и не садился ни на какое дерево, кроме цветущего. У журавлиного князя и его жены родилось двое птенцов. Вся семья жила в согласии, и их песни разносились над девятью болотами, достигая самого Неба.

Но волк с Северной горы боялся, что Южные болота будут процветать и однажды станут угрожать его власти. К тому же, он поддался на лживые речи лиса. Поэтому он напал на Южные болота под покровом ночи, разрушил гнездо и разбил яйца. Журавлиный князь погиб. Его гнездо опустело. Один птенец пропал, а другого поймали и сломали крыло.

Волк иногда приходил посмотреть на него и, видя, что пленник не сдаётся, втайне испытывал стыд и сожаление. Но волчий нрав слишком суров, и волк не хотел признавать свои ошибки. Поэтому он продолжал демонстрировать силу, но на самом деле понемногу разжимал зубы. О судьбе второго птенца никто не знал. Только во сне журавленок видел своих родителей, стоящих под луной и указывающих крылом на юг со словами: «Возвращайся, возвращайся».

Горный орел с восточных вершин был известен своей силой и храбростью. Его отец погиб от волчьих клыков, и сам он едва не лишился крыльев, но его воля стала только крепче. Он сказал: «Волк, хоть и свиреп, но следует своему пути. В том, что случилось, вина не волка, а коварного лиса». Он нашел младшего журавленка и задумал вернуть журавлиный трон.

Волк понял, что лис обманул его. Лис на самом деле лелеял старую месть и хотел занять место волка. Волк пришел в ярость, но рядом с ним не было верных соратников. Тем временем журавленок вырвался из клетки, встал на исконных землях Южных болот и запел, созывая всех птиц и зверей, которые были когда-то верны журавлиному князю.

Когда лис понял, что его замысел раскрыт, он бежал под покровом ночи к своей лисице, надеясь на ее помощь. Тогда волк, журавль и горный орел встретились на перекрестке трех дорог и заключили союз. Волк опустил голову и сказал: «Я многим обязан журавлям — и многим перед ними виноват». Журавленок поднял глаза к небу и сказал: «Мертвых не вернуть, но тех, кто еще жив, можно наставить на истинный путь». Горный орел сказал: «Чем выше летаешь — тем больнее падать».

Совершенномудрые говорят: волк и журавль — не враги. Волк полагается на свою силу, журавль гордится своей чистотой. Силой можно захватить землю, но нельзя захватить сердце. Чистотой можно сохранить себя, но нельзя защитить весь род. Когда они нападают друг на друга, лис пользуется их слабостями; когда они заключают мир, зло и коварство бегут прочь. Горный орел все видит со своих снежных вершин, и горе тому, кто встанет на пути его стальных когтей и мощных крыльев.

Совершенномудрые говорят: Путь Неба подобен натянутому луку: то, что слишком высоко, оно пригибает; то, что слишком низко, поднимает. У тех, у кого избыток, оно отнимает; тем, у кого недостаток, оно прибавляет. Лишь когда волк отбросит гордыню, а орел и журавль сумеют простить обиду, они поймут: сила нужна, чтобы защищать милосердие, а не угнетать слабых; мудрость нужна, чтобы служить справедливости, а не преследовать личную выгоду. Северные холмы, Восточные горы и Южные болота рождены единым дыханием жизни земли. Клекот орла, волчий вой и журавлиная песня, сливаясь, создают гармонию Неба и Земли.

…Дочитав, учитель замолчал, и в павильоне ненадолго повисла тишина, в которой было слышно, как гуляет в долине ветер. Юноши задумчиво переглянулись, Цао Мэй подняла глаза:

— Журавленок встал на крыло, но у волка тоже есть свои волчата, — проговорила она тихо, но твердо. — Часто так бывает, что мы расплачиваемся за ошибки наших родителей. Но еще у нас есть шанс все исправить. Для этого и существует время, которое никогда не стоит на месте. Мир меняется. И нам надо меняться тоже.

Друзья слушали ее внимательно. И становилось понятно: ничего не изменится, только если не сделать это самим. Война не закончится, если не заключить мир, но чтобы заключить мир, нужен первый шаг от того, кто эту войну развязал — иначе это будет милость и снисхождение, а не равноправный союз.

Получится ли союз из журавля, орла и волка? Журавль ходит у воды, орел летает высоко в горах, и волк рыщет по горам внизу. В этом их противоречие, в этом же и общая сила, одна на троих: там, где не хватает силы одного, всегда найдется сила другого.

— Спасибо, учитель, — принцесса поклонилась, и ее соученики поклонились вместе с ней.

— Ступайте, — старый наставник кивнул и мягко улыбнулся. — Пусть пять лет, проведенные здесь, помогут вам воспользоваться правильно пятью минутами.

После этого они ушли собираться в дорогу. Сюй Кан написал матери длинное письмо — о том, что у него все хорошо, что он получил самую маленькую должность и теперь его отправляют с важным поручением в южную провинцию. Письмо получилось путаным, полным неуклюжих шуток и заверений в любви: он не хотел врать, но и пугать не хотел. А в конце, поразмыслив, приписал обещание, что вернется к Празднику середины осени — потому что он никогда не нарушал обещаний.

Фан Эр простился с родными дома. Его отец, судья, сильно сдал и заметно постарел: и без того возраст у него был уже солидный, так еще, узнав об обвинении и приговоре сына, за одну ночь он потерял еще десяток лет жизни. Фан Эру было жаль оставлять семью, но он размышлял, что эта поездка нужна для того, чтобы потом они жили хорошо. Отец и мама молча выслушали сына, а потом мама обняла его, встав на носочки и едва дотягиваясь, чтобы поцеловать в щеку, а отец вручил символ их рода — печать из черной яшмы. Зеленовато-белые трещинки камня бежали по резной поверхности, как живые прожилки.

— Это не поможет тебе в бою, но, я надеюсь, напомнит о том, что делал твой дед, что делал твой отец и что предстоит делать тебе, — строго произнес судья. — Закон, сын, это не то, что написано в книгах. Главный закон должен быть у тебя вот здесь, — он прикоснулся широкой и смуглой ладонью к груди юноши, а потом, помолчав, обнял его крепко, прижав голову к своему плечу. — Возвращайся, сынок. Мы с мамой всегда будем тебя ждать.

Сдержанно кивнув, Фан Эр поспешно вышел из дома, не прощаясь долго — боялся, что если задержится с родителями еще ненадолго, то обратно уже не уйдет, а ведь его ждут друзья и на него надеется целая провинция. К поступкам князя у него осталось двоякое чувство, а вот принцессе, которая стала для них всех настоящим другом, они могли доверять.

Думать о том, что ты нужен, было приятно.