Глава 34

На рассвете третьего дня большой отряд без знамен и почти без опознавательных знаков клана Цао выдвинулся из столицы Бэйчань. Собрав волосы в тугой узелок и переодевшись в дорожный ханьфу, принцесса снова сделалась похожа на тоненького, стройного юношу с красивым и горделивым лицом, и друзьям видеть ее такой было привычнее. Самый важный свиток передали в ее дорожную сумку, и она, строгая, серьезная, ехала в окружении вооруженных солдат — не подступиться.

Отряд торопился, и болтать было некогда. Выехав за пределы провинции, всадники пришпорили коней; стремительно приближались предгорья, напоминающие спящих ежей — полукруглые, неподвижные, поросшие хвойными деревьями, как иглами на спине. К полудню открытую местность раскалило, как вок-сковороду, воздух застыл над землей знойным дрожащим маревом. Дышать было трудно. Говорить даже не хотелось.

Когда солнце переползло середину неба и устало свалилось за перевал, наконец было решено разбить лагерь. Измотанные жарой и сухим воздухом, люди ринулись к ручью, что так славно журчал между больших камней, и выставленные дозорные издали давились завистливой слюной. О караульных почему-то все забыли, и Цао Мэй, набрав в три тыквы-горлянки чистейшей ключевой воды, отнесла каждому. Солдаты радостно благодарили принцессу.

— Не убегайте больше, Мэй-шэньян, — пряча в седых усах улыбку, делано-ворчливо сказал один из капитанов. — Пропадем мы без вас. И отец ваш тоже. Князь Цао-синшэн уже немолод. Пожалейте его.

Цао Мэй ничего не ответила ему, только опустила глаза. Она вдруг поняла: отец не был таким, и то, что он не выдержал и сломался — это не только его дурной характер. Ведь раньше он был совсем другим: смеялся, целовал матушку, баловал ее саму, правил совсем по-другому — строил, открывал, менял. При нем тракт Сяолу дотянулся до самых дальних северных городов. При нем открылись академии. Но еще при нем поднялись налоги и ужесточились законы. При нем началась эта долгая, выматывающая война между людьми одной земли и одного неба.

Принцесса все понимала, но не хотела его жалеть. Это был его осознанный выбор и путь. И все-таки, осознавая, что именно она со своим побегом стала последней каплей, глубоко внутри она испытывала стыд. За пять лет жизни среди простых людей и учебы она узнала очень много, но ее опрометчивый поступок стоил жизни многим людям, которые были казнены за недосмотр. А еще он стоил отцу последнего душевного спокойствия, а значит, и спокойствия всей провинции. Принцесса ни о чем не жалела, но если бы представилась возможность снова сбежать, она бы этого уже не сделала.

Шатры, словно присевшие отдохнуть птицы, распластали на траве белые крылья. Кое-где, под прикрытием больших камней или скал, вспыхнули золотистые глаза костров: несмотря на жаркий день, ночи в горах стояли холодные, и солдаты грелись, старательно соблюдая правило жечь костры без дыма, чтобы не привлекать внимание.

На черном бархатном небе, висящем низко между горных вершин, зажглись любопытные звезды. Лагерь сонно бормотал, шушукался, посапывал, похрапывал, позвякивал посудой. Цао Мэй сидела, обхватив колени и натянув на них дорожный плащ — надо было лечь и выспаться, но сон не шел, и она, положив подбородок на руки, рассеянно смотрела, как пляшут огненные человечки.

В легенде о волке и журавле не было волчонка. Это ее огорчало. Быть может, она неправильно истолковала суть эссе учителя? Что, если ее вообще не должно здесь быть? Может быть, она только все портит, и особенно мешают делу ее глупые девичьи чувства, которые не позволяют трезво взглянуть на врага?

Но с другой стороны — разве они враги? Разве они не учились вместе все эти пять лет, не спорили о литературе и искусстве, не рисовали вместе гохуа и не дрожали на экзаменах? Однако уже одно то, что она — дочь князя, дочь того, которого он считает убийцей, ставит между ними непреодолимую стену.

Цао Мэй тяжело вздохнула и поворошила длинной палкой тлеющие угли. Костер фыркнул искрами вверх, и от льняной одежды сразу же запахло дымом и пеплом.

— Принцесса, почему вы не идете спать? — за спиной захрустели мелкие камушки под сапогами, и в ореол рыжеватого света вышел Сюй Кан. — Завтра опять подниматься рано, опять ехать через горы… Устанете раньше времени.

— Зачем ты говоришь мне «вы»? — Цао Мэй с грустью подняла глаза. — Неужели между нами что-то изменилось?

Сюй Кан смешался, его взгляд забегал. Сцепив руки замком, он вертел большими пальцами вокруг друг дружки — он так делал всегда, когда смущался или попадал в неудобное положение.

— Вы же… наследная принцесса, — тихо проговорил он, запинаясь и не глядя ей в глаза. — Когда мы будем в возрасте наших родителей, вы будете нами править. Нам нужно относиться к вам с должным почтением…

— А если я не хочу править? — тихо проговорила Цао Мэй, тоже опустив ресницы. Ее глаза заблестели в отблесках огня, покраснели то ли от жара, то ли от чего-то иного. — Если я не хочу становиться такой же, как отец? Я люблю его и уважаю, но мне есть за что с ним поспорить, и я не хочу становиться похожей на него. Я не хочу власти. Я только хочу помочь.

— Чего же вы хотите? — неслышно подошли Бай Лин и Фан Эр, услышав голоса друзей из-за неплотно прикрытого шатрового полога. Все трое расположились напротив, и девушка почувствовала себя под прицелом не трех пар глаз, а трех тысяч стрел.

— Я… — она смешалась, робкий румянец тронул ее бледное лицо, и она улыбнулась. — Я хочу замуж. Семью хочу, деток. Хочу писать эссе и читать древние трактаты. Трон не для меня… но я понимаю, что обязана. Мы не выбираем родителей и не выбираем, каким образом отдавать долг Небу. Моим долгом будет престол… Поэтому мне так страшно потерять друзей… потерять вас только из-за моего происхождения. Вы не смущались и не боялись казаться смешными, быть честными и ошибаться, когда с вами был Ао Мэнь… Чем Цао Мэй хуже? Почему она не заслужила такого же доверия?

Все трое переглянулись. Сюй Кан, пристыженный, погрустнел.

— Мы не хотели обидеть вас… тебя, — ответил за всех Фан Эр. — Ао Мэнь всегда был и останется нашим лучшим другом, но к тому, что ты — девушка, еще и наследная принцесса, нам надо привыкнуть.

Цао Мэй с грустью улыбнулась и запрокинула голову, глядя на звезды. Они мерцали на синей мгле, подмигивали, но не могли ничего ей подсказать. Одно она знала точно: за перевалом, на родной земле, которая вдруг оказалась чужой, точно так же смотрит на звезды другой человек.

Почти всю ночь сон не шел к ней: она просидела у костра, пока огонь не догорел и не доел последние угли, потом легла в шатре, но от волнения и тревожных мыслей не могла уснуть — а когда пришла пора выдвигаться дальше, вид у нее был весьма бледный и болезненный. Пришлось даже умыться холодной водой, а не теплой, по обыкновению, чтобы лицо казалось посвежее, но друзья все равно заподозрили неладное и, пошушукавшись между собой, принялись выяснять у принцессы о ее самочувствии.

На следующем привале возле полога своего шатра она обнаружила охапку горных цветов и красиво завернутые в бумагу рисовые шарики с кунжутом. И когда только успели?.. Покачав головой, Цао Мэй усмехнулась. Мальчишки не привыкли еще разговаривать с ней, как с другим человеком, но дружба между ними, к ее большой радости, оставалась прежней.

На восьмой день вдалеке показались изумрудные склоны жаркого юга, и вдалеке, сливаясь с горизонтом, будто небо стекало на землю, заблестело море.

Провинция Наньхэ с предгорий выглядела игрушечной: яркая изумрудная зелень террас и лесистых склонов, красные, желтые загнутые крыши домов и павильонов, желтые песчаные дороги. Цао Мэй никогда не была на юге, дальше гор, где еще в детстве каталась верхом, и теперь яркие, пестрые пейзажи вызывали у нее детский восторг — но она сдерживалась и только с улыбкой разглядывала необыкновенные картины, зная, что на нее смотрит немало подданных. В волнении теребя кончик косы, принцесса раз за разом обдумывала, что скажет настоящему наследнику южного престола, и все слова казались неправильными, недостаточно понятными человеку, далекому от интриг императорского двора.

Впрочем, сказать ей хотелось намного, намного больше — но она знала, что не посмеет.

Окно было приоткрыто, и из сада доносились ночные шорохи, плеск воды в вечном фонтане и соловьиная трель. Цзинь Сан лежал на полу, закинув руки за голову, и разглядывал трещинки на потолке. Сегодня ему минуло двадцать три года.

В детстве родители всегда собирали большой пир на день его рождения, как и на день рождения сестры. Ни ему, ни Сяо Тао не нравились пышные праздники, и со временем эта традиция сошла на нет: и родители, и дети вслед за ними шумным пирам, играм и танцам предпочитали красивую, неторопливую чайную церемонию. Правда, когда Цзинь Сану было четырнадцать, а Цзинь Тао — одиннадцать, их матушки не стало. С тех пор в день рождения веселая и дружная чайная церемония превратилась в тихий и скромный вечер памяти. А потом Цзинь Сан и вовсе никак не встречал свой день рождения, ведь если родители уходят на небеса, то этот день, когда следует их благодарить и чествовать, перестает быть радостным. Друзья в академии как-то раз узнали о его дне рождения и подарили самодельную картину гохуа на дорогой шелковой бумаге — всадника, летящего между морем и горами. Он точно знал, что шелковую бумагу попросил у родителей Фан Эр — его семья была самой зажиточной. Рисовал, скорее всего, Ао Мэнь — он умел рисовать. Подписывал Бай Лин, обладатель красивого почерка. А Сюй Кан придумал сам подарок, но не умел рисовать и не владел каллиграфией. Цзинь Сан хранил свиток в своей комнате на стене, и это был один из самых ценных подарков за всю его жизнь.

Увидит ли он их когда-нибудь еще?.. Цзинь Сан тяжело вздохнул и провел по лицу сухими холодными ладонями. Нет, нельзя в такой день думать о плохом. В день, когда ты пришел в этот мир, духи-хранители, которые следят за тобой, бывают особенно близко. Впрочем, иногда ему казалось, что духи отвернулись от него. Иначе откуда на его долю выпало столько испытаний?

Небо словно услышало его мысленные жалобы на судьбу и добавило еще неприятностей. В приоткрытое окно что-то влетело и ударило по плечу — не больно, но ощутимо. Цзинь Сан в недоумении потер ушибленное плечо и поднялся, осматриваясь: на полу, совсем рядом, лежал маленький плод каштана. Задумчиво осмотрев странного гостя, наследный принц нехотя встал и выглянул, приоткрыв створку пошире.

— Кто здесь? — позвал он негромко в темноту.

Темнота шевельнулась. Неподалеку от окна возник силуэт, и Цзинь Сан инстинктивно отшатнулся, но силуэт остановился в двух шагах от него и, ненадолго заглянув в луч света от масляных светильников из комнаты, оказался вполне знакомым.

Цзинь Сан изумленно вскинул брови и улыбнулся, хотел было радостно воскликнуть, но вовремя спохватился: кто вот так прячется под чужими окнами, тот наверняка пришел без разрешения. Отодвинувшись от окна, юноша раскрыл его пошире, приглашая нежданного гостя войти в покои.

Подтянувшись на руках и перекинув ноги через деревянное обрамление, Гун Цзе ввалился в комнаты, и Цзинь Сан захлопнул окно так поспешно, будто за ним гнался десяток солдат — впрочем, вид у Гун Цзе напоминал то же самое. Они переглянулись, сели на пол и одновременно прыснули, давясь смехом: если бы из покоев наследника, который последние дни ходил точно в воду опущенный, донесся такой хохот, который друзья сдержали изо всех сил, это было бы, как минимум, подозрительно.

Гун Цзе, весь в липкой траве и с растрепанными волосами, наконец перевел дыхание и уселся, скрестив ноги. Его скуластое лицо с короткими широкими бровями домиком, тронутое коричневато-пыльным горным загаром, сияло от радости.

— Больно вообще-то! — усмехнулся Цзинь Сан, кивнув в сторону ядра каштана на полу. — Если бы я лежал немного поближе к окну, ты попал бы мне в лицо.

— Прости, — смутился Гун Цзе. — Звать тебя голосом было опасно.

— Как ты вообще меня нашел⁈

— Нас отправили сюда, и мы уже три дня сидим в столице и изнываем от тоски. Брат как-то ходил во дворец, я увязался за ним и издали увидел тебя. Запомнил, что ты здесь… А потом пробрался внутрь. Там, где растут персики, у вас дыра в заборе, ты знаешь? — Цзинь Сан задумчиво покачал головой. Там, где растут персики, жила прислуга, и просто так туда почти никто никогда не ходил. — Я слышал, что говорят между собой солдаты, и что брат обсуждал с капитаном Дао. Во-первых, они говорят, что ждать больше нельзя, что генерал Чжоу скоро подберется к трону. Поэтому они приняли решение завтра на закате ввести войска в город.

Цзинь Сан похолодел. А если Шэн Тао не захотела передать мужу его слова, если она ему не поверила и не рассказала о случившемся больше никому? Если войска северян под предводительством жестокого генерала Син Чжухэна войдут в город, то никому несдобровать. Они будут убивать мирных жителей просто потому, что те попадутся под руку. Не пощадят никого, кто останется во в дворце. Первой мыслью мелькнуло бежать к Шэн Тао и любой ценой заставить ее уйти, спрятаться, а если снова не поверит — схватить в охапку и унести из дворца, хотя бы в тот злополучный подземный ход, и приказать, чтобы сидела тихо. Если солдаты, желающие устранить помехи на пути к престолу, снова придут в поместье, то их убьют в первую очередь. А еще — генерал Чжоу, который к такому численному перевесу не готов.

Цзинь Сан тихо застонал и сжал виски двумя пальцами. Гун Цзе посмотрел на него сочувственно.

— Хочешь, я поговорю с генералом? — вздохнул он, понимая, что это невозможно и все-таки желая хоть как-то поддержать друга.

— Тебе он точно не поверит, — откликнулся Цзинь Сан. — Он тебя не знает.

— Чем я тогда могу помочь?

— То, что ты мне рассказал — это уже имеет огромное значение, — заверил друга Цзинь Сан. — Лучше ты скажи, что я могу сделать для тебя? Ты уже не впервые рискуешь головой ради меня…

Гун Цзе замялся, на его лице отразилось смущение. Немного помолчав и поглядев в сторону, он негромко спросил:

— Есть кое-что… Когда все закончится, а провинция вернется к вашему клану, можно я останусь здесь?

— Ты хочешь остаться здесь? — удивленно переспросил Цзинь Сан. — Служить нашей провинции?

— Служить под твоим началом все лучше, чем у князя, — улыбнулся молодой лучник. — К тому же, я буду рад, если моя служба перестанет зависеть от брата. Если ты поможешь мне легально сбежать с севера — это будет лучшей благодарностью.

Цзинь Сан замялся. Он не мог пока ничего пообещать другу: как обещать, когда и у самого нет под ногами твердой земли? В любом случае, он был не против, если бы друг остался служить на его земле, и стал бы всячески содействовать ему, повысил бы до командира, до советника… Но пока это были только мечты.

Чтобы обеспечить достойную жизнь не только себе, но и друзьям, и близким, и своим будущим детям, нужно было рискнуть, и рискнуть как можно скорее. Цзинь Сан поднялся на ноги и решительно одернул ханьфу:

— Я сделаю все, что ты попросишь, как только трон провинции ко мне вернется. Пока что — ты понимаешь — я не могу ничего обещать… Нам нужно защитить южную провинцию от северного наместника и армии князя. Гун Цзе, ты в одежде солдата, тебя никто не заподозрит, если не увидят лица. Дойди до покоев генерала Чжоу и передай ему, чтобы немедленно готовился к бою. Пусть восточная армия атакует первой. ЧТобы подтвердить мои слова, передай ему… передай… — Цзинь Сан скользнул взглядом по комнате, пытаясь найти какую-нибудь свою отличительную вещь, но, как назло, ничего, кроме одежды и сменного наруча, на глаза не попадалось. Тогда он оторвал край рисовой бумаги и торопливой каллиграфией вывел чэнъюй, который когда-то передал сестре: «Нин цзин чжи юань — тише едешь, дальше доедешь». — Генерал или его жена должны узнать мой почерк. А я пока попытаюсь найти знак императора, символ законности нашей власти. Надеюсь, наместник до него еще не добрался…

Пожав друг другу руки на прощание, друзья расстались; Гун Цзе выскочил из комнаты так же бесшумно, как и попал в нее, а Цзинь Сан мысленно разложил план дворца и стал переносить его из головы на бумагу. Многое здесь изменилось, что-то сгорело, что-то перестроили, где-то добавили новых галерей и комнат, но расположение покоев отца и матушки осталось прежним, а значит, потайная комнатка между ними, крошечное углубление в стене, закрытое камнем, должна была остаться на месте. Он не знал точно, что сгорело совсем, а что могло уцелеть, и мог только молиться о сохранности символа.

Цзинь Сан накинул плащ и тихо вышел из покоев. В галереях было темно и пусто — только слышалось сонное похрапывание и бормотание из комнаты слуг, тихо шелестел за стенами дождь, и верещали в саду сумасшедшие цикады.

Юноше удалось пройти незамеченным два перехода и несколько дверей. Перед бывшей комнатой матушки он остановился. Не время было вспоминать и тосковать, это еще успеется; он протянул руку, ощупывая стену в поисках нужного камня, как вдруг на плечо легла рука и крепко, болезненно сжала.