Глава 35

Ветка персика билась в окно, и Шэн Тао казалось, что страшное чудовище по ту сторону скребется и просится войти. Она поджала ноги к груди и натянула одеяло до самого носа, но не могла отвести взгляда от страшной тени. Весь вечер накануне у нее сердце было не на месте, а теперь и вовсе сделалось не по себе, но она не могла дать объяснения этому тревожному чувству, как будто в груди скребло тупым ножом. Она пила горячую воду, как советовал доктор Си, не выходила на улицу и даже не показывалась на глаза чужакам, но к ночи тревога только усилилась, и она не могла больше ничего с нею поделать.

Чжоу Мин сидел за столом, склонившись над картой. Шэн Тао видела его спину и широкие плечи, разбросанные вдоль спины длинные пряди черных волос. Он сидел так уже с самого часа Крысы — даже остыл на столе отвар с имбирем и солодкой, который доктор Си для него приготовил. Генералу было не до здоровья. Генералу было вообще ни до чего. Он расчерчивал карту и двигал камни вэйци на доске, играя с самим собой, пытаясь понять, как было бы удобно захватить дворец так, чтобы не взяли в окружение его людей, учитывая численный перевес не в его пользу — однако раз за разом черные камни, условно «свои», оказывались заперты в окружении.

— Нет, я так больше не могу, — в сердцах швырнув последний камень, Чжоу Мин поднялся и, потянувшись, опустился на край постели. — Не спишь, лаопо?[1]

Шэн Тао высунула нос из-под одеяла и посмотрела на него. К такому, без тяжелых доспехов, без тщательно заглаженного хвоста с драгоценной заколкой, она привыкла к нему скорее — к тому же, только с ней наедине он мог позволить себе вот так мило улыбаться одними глазами, так, что в них будто поселялись лучики солнца.

— Пойдем, прогуляемся? Мне нужно подышать воздухом после дождя.

— Разве дождь закончился? — Шэн Тао сонно наморщила носик. Выбираться из-под одеяла ей совсем не хотелось, но генерал столько для нее сделал, что выполнить одну его простую просьбу ей было не трудно. Со вздохом сбросив теплое одеяло, она принялась одеваться, пока он тактично отвернулся к своей недоигранной партии и карте.

Черный камень, белый камень. Еще один черный, еще один белый. Как ни ходи, как ни ставь третий черный, все равно белые съедят — не два, так три, не три, так четыре черных камня. Чжоу Мин поставил камень на новое, пустое место, оставив маленькую зажатую в тупике группу на произвол судьбы.

— Лаогун [2], — позвала Шэн Тао, и от неожиданности он уронил камень н совсем уж неожиданную клетку. — Помоги мне.

Он подошел к ней со спины. Одной рукой она приподняла шелковую волну черных волос, другой придерживала край ханьфу на груди, чтобы не распахнулся.

— Помоги завязать пояс, — попросила супруга. Чжоу Мин снял с ее локтя широкую шелковую ленту, обернул вокруг хрупкой талии. Его подбородок лег аккурат на ее макушку, а руки будто бы сами собой обняли ее сзади. Сквозь тонкую ткань струящегося ханьфу он почувствовал ее — теплую, нежную спросонья. Развернувшись и не дав ему завязать шелковую ленту, она положила руки ему на плечи, глядя снизу вверх:

— Может быть, мы никуда не пойдем? Там холодно…

Чжоу Мин тихо рассмеялся и, подхватив со стула плащ, укутал Шэн Тао так, что остались одни глаза. Шутливо щелкнул ее по носу, спрятанному в складках теплой накидки:

— Так не холодно?

— Ладно, — смирилась она и высвободилась из слишком жарких объятий шерстяного плаща. — Только ненадолго.

Он все-таки завязал ей пояс и оделся потеплее сам, раздвинул двери, пропуская ее вперед. Взявшись за руки, они вместе шагнули в прохладную и влажную южную ночь.

После дождя тучи еще не рассеялись, и стояла темнота, как в кувшине. Воздух казался до того густым и ароматным, что его можно было резать ножом. К шороху ночного ветра прибавлялась трескотня неугомонных цикад и гомон лягушек в пруду, радующихся дождю. По провинции прокатились до того сильные грозы, что со сливового дерева облетели все цветы, и теперь оно стояло посреди заднего двора, обнаженное, неуклюжее, будто спряталось за дом от стыда.

С загнутых крыш мерно капала вода, из водостоков бежали тонкие струйки. В воздухе витала мелкая взвесь — то ли мелкий дождь, то ли туман, то ли случайно опустившееся на землю облако. Чжоу Мин зябко поежился: отдав свой повседневный плащ Шэн Тао, он не подумал о том, что после дождя и в самом деле будет ощутимо холодно. В горах ночами холодно было всегда, и здесь, в теплой провинции, он расслабился. А еще он расслабился потому, что рядом была она — девушка, с которой можно жить без маски, без притворства, без напускной отваги и суровости.

Они шли по галерее неторопливо, держась за руки, и тишина вокруг царила такая глубокая, что слышалось, как капли срываются с карнизов и разбиваются о каменные плиты. Шэн Тао куталась в его плащ, вдыхая родной и теплый запах сандала и дорожной пыли, и думала о том, что впервые за долгое время ей по-настоящему спокойно. Опасность не миновала, она только сгущалась, как тучи перед грозой, — но рядом был он, и она ничего не боялась. Его теплая ладонь и то, как он крепко держал ее руку, и то, как его плащ обнимал ее за плечи — все это окружало Шэн Тао незримой, но надежной стеной, за которой не было места боли и страху.

Дождь ненадолго притих, и они вышли в сад. Здесь, под открытым небом, приятно пахло мокрой землёй, свежими листьями и сладкими ночными цветами, что раскрывались только в темноте и прятались от дневного света. Над горами, там, где тучи уже начали расходиться, проглянула полоска чистого черного неба, и в этой черноте мокрые камни дорожек блестели, как речная галька.

Сливовое дерево стояло в глубине сада, почерневшее, обнаженное. Все цветы с него облетели во время грозы, и мокрые лепестки усеяли землю вокруг ствола бледно-розовым ковром. Шэн Тао остановилась, глядя на это дерево, и почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Под этим деревом неизменно вспоминались родители. Матушка здесь любила вышивать и рисовать. Дети всегда разделяли ее досуг, она угощала их пирожными и чаем, она заваривала самый вкусный чай, и ничего на свете не было нежнее и ласковее прикосновения ее теплых рук.

Вспомнив о другой нежности и ласке, Шэн Тао покраснела. Но тут же стыдливо отогнала неуместные мысли. Это нельзя было сравнивать. Это была совсем другая любовь.

Отец под этим деревом говорил с Цзинь Саном о власти, а она слушала. Жаль только, что была слишком маленькой и ничего не понимала. Ей хорошо запомнилось только одно — отец говорил это сыну, но знал, что дочь также слушает. Он говорил, что слива — символ стойкости и внутренней силы, потому что цветет раньше всех, не боится льда и мороза. «Будь как слива, Тао-эр, — почему-то всплыли в голове слова, которых он никогда ей не говорил, но мог бы сказать теперь. — Цвети, даже когда холодно. Тянись к свету, даже когда темно».

— О чем задумалась? — Чжоу Мин мягко выдернул ее из глубины воспоминаний.

— О родителях, — призналась Шэн Тао. — Мне кажется, они были бы рады, что мы вместе.

Чжоу Мин ничего не ответил, только обнял ее, положив подбородок ей на макушку и задумчиво перебирая мягкие пряди. Он тоже смотрел на сливовое дерево, но думал о своём отце, который погиб, спасая его. О том, что он больше никогда не сможет спросить у него совета, ни о войне, ни о жизни, о том, как быть хорошим мужем, о том, как воспитать собственного сына. Он до сих пор иногда просыпался среди ночи от легкого дуновения ветра: ему снилось, что это резкие порывы ледяной вьюги среди черных скал, и он снова там, на коленях перед врагами, и окровавленный ханьфу на спине изорван в лохмотья, и за первой обжигающе-рвущей болью придет новая боль. Он вскидывался, задыхаясь, и подолгу лежал, глядя в потолок или зарываясь носом в густой шелк волос сладко спящей супруги, а сердце бешено колотилось, ломая ребра изнутри. И рядом с ней кошмары уходили. Она была его светом, и этот свет разгонял его личную тьму.

— Знаешь, — проговорила Шэн Тао куда-то ему в грудь, — когда я была маленькой, то много раз мечтала о том, как выйду замуж. Мне казалось, что это будет самый счастливый день в моей жизни. Церемония, красное платье, фонарики и рисовое вино для родителей… Когда мне было одиннадцать, мамы не стало, а потом погиб отец, пропал брат, и я перестала мечтать. Я думала, что замуж не выйду никогда. Я думала, что буду жить в доме учителя, пока он не состарится, а потом, когда он уйдет к Предкам, я приму его дело и тоже стану врачом. И буду, как он, жить в тихом уединенном домике, собирать травы и смотреть на звезды по ночам одна.

— Но я нарушил твои планы, — генерал не сдержал улыбки. — До сих пор помню, как ты сбежала от меня — и прибежала ко мне. Тогда, у реки. С тех пор, как вы с учителем вылечили меня после ранения, я помнил тебя лишь смутно. А тогда сразу узнал. И увидел, что в жизни ты даже намного красивее, чем у меня в воспоминаниях.

— И я была права, — задумчиво ответила девушка. — День нашей свадьбы совсем не был счастливым, но… он случился позже. Когда ты вернулся из битвы. И упал прямо на меня. А я обняла тебя, и ты просил меня не уходить. Тогда я впервые поняла, что нужна тебе… не только как наследница. Не только как южный престол. Теперь я знаю, что Цзинь Сан жив, и престол по праву отойдет к нему, но ты все равно не отказался от меня.

— Лаопо, послушай меня и запомни раз и навсегда, — Чжоу Мин обхватил ее голову руками и чуть запрокинул, глядя прямо в глаза. — Если у нас все получится, пусть Цзинь Сан правит в Наньхэ, с ним я, пожалуй, смогу договориться. Но престол, титул, земли, армия… все это не так важно. Мне нужна ты. И мне не нужен весь этот мир, если в нем не будет тебя. Я люблю тебя, Шэн Тао. Я тебя очень сильно люблю.

Он притянул ее к себе, и она обхватила его за пояс и прижалась щекой к груди, закрыв глаза и слушая, как бьется его сердце. А его теплая ладонь бродила по ее волосам, гладя и перебирая гладкие пряди, касаясь шеи и плеч, и от каждого прикосновения по коже пробегали невидимые молнии.

Ночь ползла по небу, уступая место раннему летнему рассвету. Тучи расходились, освобождая бледнеющую луну, и её серебристый свет заливал сад легким серебром и туманной дымкой. Сливовое дерево, ещё недавно казавшееся мёртвым, теперь выглядело иначе: на голых ветвях блестели капли воды, в лунном свете похожие на крохотные бутоны. Оживающая слива словно обещала: весна ещё придёт. Цветы ещё распустятся. Всё будет хорошо.

Генерал и его жена возвращались в дом медленно, и обоим не хотелось, чтобы заканчивалась ночь тишины и покоя. Но когда они подошли к галерее, ведущей к их покоям, Шэн Тао неожиданно вздрогнула и схватилась за локоть мужа: Чжоу Мин остановился и нахмурился, вглядевшись в темноту — кто-то сидел на корточках, прислонившись спиной к деревянной опоре.

Генерал шагнул вперёд, нарочито громко хрустнув веткой. Фигура шевельнулась, подняла голову — и в лунном свете хозяева покоев разглядели молодого человека лет двадцати шести с густой растрепанной челкой, спадающей на две стороны, и круглым скуластым лицом. Молодой солдат поднялся и, как подобает, поклонился генералу:

— Чжоу-гунцзы! Надеюсь, я не ошибся. Меня зовут Гун Цзе. Я друг наследника Цзинь Сана, он послал меня к вам, — с этими словами молодой воин прервал поклон и вынул из-за пояса небольшой отрез бумаги с иероглифами, протянул генералу на вытянутых руках. Чжоу Мин вгляделся в надпись: чэнъюй «нин цзин чжи юань» уже был ему хорошо знаком.

— У меня к вам поручение, Чжоу-гунцзы, — снова заговорил Гун Цзе, заметив, что Чжоу Мин прочитал тайный знак. — Вы позволите сказать все внутри? Лучше, чтобы никто меня здесь не видел.

— Да, разумеется, — опомнился Чжоу Мин и, поднявшись по ступенькам, открыл дверь, пропуская вперед жену и нежданного гостя. — Проходи. Говори.

Шэн Тао вопросительно взглянула на них. Чжоу Мин кивнул ей:

— Иди, отдохни, погрейся. Я выслушаю его и приду тоже.

— Лаогун, — Шэн Тао умоляюще сложила ладошки. — Можно я сама кое-что спрошу?

Получив позволение, она взволнованно обернулась к солдату:

— Скажите, пожалуйста… Цзинь Сан говорит что-нибудь обо мне? Сильно он на меня сердится?

— Сердится? — недоуменно приподнял брови Гун Цзе. — За что же, госпожа? Он беспокоится о вас.

— Прошу вас, передайте, что я очень перед ним виновата, — голос девушки задрожал, и она ненадолго умолкла, сцепив пальцы, чтобы успокоиться. — Я очень жалею о том, что наговорила ему гадостей. Я обязательно найду способ сказать ему это сама, но мне так стыдно…

— Не переживайте так, Чжоу-фужэнь, — Гун Цзе с трудом сдержал улыбку, чтобы не обидеть ее. — Сан Гэ не умеет обижаться. Кому, как не вам, знать, что он очень добрый. Будьте уверены, он думает, что вы не со зла, он все понял и давно вас простил.

— Как он? — Шэн Тао в волнении сжала руки под плащом. — Он говорил, что рискует, встречаясь со мной… Скажите мне, что с ним все в порядке!

— С ним все в порядке, Чжоу-фужэнь, — с готовностью откликнулся Гун Цзе. — Я видел его только в час Крысы. Вам не стоит так беспокоиться.

— Подожди меня, лаопо, — добавил генерал, мягко тронув ее за плечо. — Можешь прилечь, отдохнуть. Все равно нас и оттуда прекрасно слышно.

Девушка с благодарностью поклонилась и неслышно юркнула за полупрозрачные шелковые занавески. За ними можно было разглядеть только темные силуэты, поэтому она спокойно сбросила плащ, забралась на постель и снова закуталась в одеяло до самого носа: пронизывающая предутренняя прохлада после дождя давала о себе знать. Из комнаты доносились голоса, приглушенные занавесками и расстоянием, и ее сердце снова сжималось от тревоги, которая отступила в саду лишь ненадолго. Что-то случилось. Что-то важное, если брат осмелился прислать гонца к генералу среди ночи.

Запинаясь и торопясь от волнения, Гун Цзе рассказал генералу все, что успел обсудить со своим другом. Цзинь Сан знает, что северяне планируют ввести войска в город завтра на закате, чтобы под покровом ночи окружить дворец, а с утра напасть на людей генерала — Син Чжухэн готовит ловушку. Тем временем Цзинь Сан попытается найти знак императора, чтобы доказать свои права на престол, но времени мало, к тому же, за ним пристально следят, и он может не успеть или пострадать — в таком случае, знак власти придется взять его сестре, то есть, жене генерала. Но самое главное, что сказал Цзинь Сан — что генерал Чжоу должен поторопиться, если он хочет что-то сделать с местной властью. Опередить войска северян и заявить права на провинцию первыми. Если у Цзинь Сана получится раздобыть знак императора, то после этого они объединят силы и займут престол.

Чжоу Мин слушал и хмурился, задумчиво водя тупым концом кисти по бумаге. По всему выходило, что Цзинь Сан тогда сказал правду про другие войска, да и он сам мыслил в правильном направлении, намереваясь опередить северян со своей атакой. Когда посланник договорил, Чжоу Мин поблагодарил его за сведения и за смелость.

— Вот что мы сделаем, — произнес он, раздумывая над сказанным. — Я возьму две трети своих людей, отправлю помощников поднять горожан, и мы окружим дворец. Когда бежать будет поздно, они выйдут к нам… возможно, будет бой. Ты сможешь сделать так, чтобы хотя бы один отряд из ваших встал на нашу сторону?

— Постараюсь, Чжоу-гунцзы, — кивнул Гун Цзе. — Не обещаю большой помощи, но лучники могут меня послушать.

— Хорошо. Смятение в ваших рядах уже будет достаточной помощью. А теперь иди к своим и пробуй уговорить хотя бы десяток.

— Слушаюсь, — молодой лучник поклонился и выскользнул из покоев генерала бесшумной тенью. Чжоу Мин тем временем собрал разбросанные карты и камни вэйци, оделся, не забыв и о легком доспехе, и заглянул за шелковые занавески. Шэн Тао спала, свернувшись клубочком посреди постели и обняв его подушку. Он усмехнулся. Так не хотелось ее будить, но он не мог уйти и не попрощаться: она проснется и будет волноваться, не найдя его.

Он ласково тронул и пощекотал пальцем ее подбородок. Шэн Тао поморщилась, вздрогнула и проснулась.

— Я ухожу, лаопо. Возможно, меня не будет несколько дней.

— Куда? — Шэн Тао села на постели, сонно протирая лицо сухими ладонями.

— Мы будем в городе. Собирать людей, поднимать войска. Пора действовать. А для тебя у меня есть поручение. Найди своего брата. Помирись с ним. Найдите знак императора вместе. А если он уже его нашел, помоги сохранить. Он будет первым наследником, и мы должны содействовать ему.

— Хорошо, лаогун, — кивнула Шэн Тао. — Я попрошу прощения за свои грубые слова и помогу брату.

Чжоу Мин с улыбкой провел ладонью по ее щеке, закрепил ножны с мечом и, уже уходя, еще раз обернулся на пороге. Шэн Тао смотрела ему вслед с тревогой, прижимая к груди край одеяла, однако, когда он вновь посмотрел на нее, она нашла в себе силы улыбнуться и помахать рукой. Такое прощание ему нравилось куда больше.

Первым делом Чжоу Мин разбудил Чэн Бина и юного гонца И Вэя: им следовало скакать на восток и привести подкрепление, и было бы хорошо обернуться в четыре дня. Шуан Фану генерал все еще не мог доверять, к тому же, за три дня тот так и не нашел в себе сил или желания поговорить и прояснить хоть что-то, поэтому поручений ему Чжоу Мин давать не хотел. Вместо этого он вызвал к себе доктора Си Чжи.

Доктор явился, будто только и ждал приказа. Оставив распоряжения о том, что надо подготовить помещение для раненых в ходе восстания и подрядить в помощь прислугу, потому что ему одному не справиться, генерал добавил:

— И еще ты отвечаешь за Шэн Тао. Я знаю, что она не захочет оставаться в стороне, поэтому разрешаю ей помогать, но только под твою ответственность.

— Слушаюсь, Чжоу-гунцзы, — доктор поклонился, сложив руки под широкими рукавами ханьфу. — Если вы позволите, я зайду и все ей объясню.

— Да, разумеется, — кивнул генерал и совсем не по уставу добавил: — Я вас очень прошу, доктор… Берегите ее. Мне больше некого здесь об этом просить.

Си Чжи поклонился молча и церемонно.

— А вы? Пойдете в гущу боя?

— Куда же еще, — неловко усмехнулся Чжоу Мин. — Син Чжухэн ждет меня. Не хочу уступать ему еще одну победу.

— Тогда и вам желаю беречь себя, — серьезно ответил доктор. — И помнить, что любое поражение — это не конец, а шаг к победе.

Поблагодарив господина Си и сжав губы, чтобы не прощаться дольше, генерал решительно зашагал к выходу.

[1] Лаопо — 老婆, lǎopó — неформальное обращение к жене

[2] Лаогун — 老公, lǎogōng — к мужу