Глава 8

Чжоу Мин пораженно смотрел на девушку, бледную, как снег, на этого человека, который всего часом ранее был полон сил, говорил с ним о будущем, так заботился о своей ученице, дочери покойного друга, а теперь лежал на полу в большой комнате, будто глубоко спал, только дыхания не было слышно и лицо тронула неживая, восковая желтизна.

Шэн Тао сидела у изголовья, уронив руки и безжизненно глядя в одну точку. Ее губы были крепко сжаты, черные пряди упали на лоб.

— Родиола, — задумчиво произнесла она, и ее голос тоже казался неживым и шелестящим, как бумага. — Это растение, сок которого в нужной концентрации способствует сокращению сердечной мышцы. То есть, заставляет ее работать вдвое быстрее. В его пульсе я почувствовала, что что-то не так. У него сердце так билось, как будто он долго бежал в гору. А с его болезнью… любая неосторожность с сердцем могла его убить.

— Он мог сам принимать родиолу? — нахмурился Чжоу Мин. Шэн Тао покачала головой.

— Вот его лекарство, — она приподняла пузырек из темного стекла. — Отвар из женьшеня, дерева гингко, лимонника и мяты. Сильный, но безобидный. Родиола в ошибочной пропорции может быть ядом. Он хранил ее, но почти не использовал. Почти никогда и не для себя…

— Его отравили, — догадался генерал и медленно перевел взгляд на растерянную, испуганную девушку. Она сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони:

— Я найду, кто это сделал, и убью его…

— Нет. Стой, — Чжоу Мин накрыл ее руку своей и удержал на месте, заставляя разжать пальцы. — Мы узнаем, кто это сделал, а главное, зачем. Подозреваю, что тут дело не в личной неприязни, а во мне… или в тебе. И потом мы казним его, как убийцу. Я тебе обещаю.

Шэн Тао беззвучно всхлипнула, вытерла слезы рукавом, но не выдержала и заплакала, обняв тело Шэн Лина и уткнувшись в его плечо. Он был последним ее близким человеком, ее учителем, наставником, настоящим другом. И с его смертью она потеряла не только последнего члена своей семьи, но и дом.

Генерал поднялся и тихо вышел.

Остаток ночи Шэн Тао безутешно плакала. А потом, когда ночь угасла и предрассветная дымка окутала дом, прогоняя из него тревожные страшные тени, слезы кончились и силы покинули ее — и она забылась тревожным сном на бамбуковой циновке, прижавшись щекой к холодной руке учителя.

Перед рассветом наступали самые холодные часы. Чжоу Мин нашел ее там же, где оставил. Он принес теплый дорожный плащ, расстелил его на полу и аккуратно, чтобы не потревожить девушку, поднял ее на руки — она оказалась легкой, как пушинка. Он переложил ее на плащ и укрыл широкими полами, но долго еще не мог уйти и сидел рядом, убирая с лица черные пряди, мокрые от слез, и гладя узкие плечи. Так странно и так непривычно было думать об этой маленькой, хрупкой девчонке, такой сильной и такой несчастной, как о своей жене. Он никогда еще не влюблялся и по-настоящему никого никогда не любил, хотя давно уже вышел из возраста мальчишки: просто было не до того, все силы оставались на учениях, крепостных стенах, в сражениях и борьбе с мятежниками. Он практически не бывал дома и ничего не знал о привязанности. Будь Цзинь Тао мужчиной, все было бы намного проще: нанести дружеский визит, наладить связи, подписать договор, объединить силы, вот и все — нетрудно заручиться поддержкой. Но кто договаривается с женщинами? Они не обладают силой ни в войне, ни в политике. И в то же время могут быть чрезвычайно важными фигурами на этой доске: чьей-то матерью, сестрой, женой.

Солнце позолотило бамбуковые циновки и осколки темного стекла на полу. Теплым лучом осветило тонкие черты спящей девушки. Чжоу Мин наклонился над ней и тронул за плечо, негромко назвал ее настоящее имя.

— Цзинь Тао.

Она проснулась сразу же, будто и не спала. Под глазами залегли тени, уголки губ опустились тревожно и печально, от вчерашней яркой, праздничной красоты не осталось и следа: она побледнела, осунулась, губы были красными не от помады и даже не от поцелуев — она кусала их, когда волновалась, и минувшей ночью искусала в кровь.

— Нам пора, — терпеливо повторил генерал Чжоу. — Мы должны были выехать еще вчера, но сегодня тянуть уже нельзя. Наша помощь нужна на границах. Вставай.

Девушка поднялась, оправила измятый ханьфу, воткнула деревянную шпильку, скручивая волосы тугим и низким узлом. Во всей ее стройной фигурке сквозила тихая решимость и удивительная сила, которую он не заметил вчера. А быть может, это появилось совсем недавно, этот стержень, который бывает лишь у тех, кому некуда отступать и не к чему возвращаться, корнями пророс в ней за одну только ночь.

— Позволь мне похоронить его, — прошептала она, и ее голос показался хриплым и сорванным, будто не своим. — И мы сразу же уедем отсюда.

Это была не прихоть, и отказать он не мог, только рассеянно кивнул:

— Да. Конечно. Мы поможем тебе.

Ненадолго вернувшись в свою комнату — умыться, переодеться и забрать вещи, — Шэн Тао остановилась у деревянной полки, где стояли резные таблички ее родителей, возле которых она жгла благовония и разговаривала с ним несколько раз в неделю, едва ли не каждый день. Бережно сложив друг с другом, она убрала их за широкий пояс — пусть останутся рядом. Подумала о том, что надо будет сделать и третью: учитель наверняка захочет смотреть на нее с небес и знать о ее жизни.

Самые любимые, самые близкие уходят так рано!.. Смерть неожиданная страшнее и больнее еще и тем, что уводит с собой тогда, когда человек очень нужен на этой земле. Одна за другой обрываются нити, что связывают с прошлым, и оно отступает, теряется, забывается. И, как ни странно, сначала забываются лица, оставляя в памяти смутные черты без облика. Потом трудно вспомнить голос и смех, через год притупляется боль и отступает острая, сжигающая изнутри тоска, и приходят тревожные мысли: неужели я забываю?.. Время — лучший лекарь, но вместе с источником боли его нож вырезает и все остальное.

У юной наследницы клана Цзинь ничего не осталось — даже собственного имени. Ни родных, ни дома, ни будущего — только непонятное, пугающее настоящее, в котором так близко ходила смерть, в котором были заговоры и убийцы, императорская корона и власть, которая могла погубить всех, а могла и открыть путь к новому, мирному времени — вопрос лишь в том, кто и как этой властью распорядится.

Генерал молод и полон стремлений, ему сейчас не до семьи и детей, а значит, ему не нужна ни жена, ни любимая — только союзница, ступень к трону, знамя, под которым можно объединить провинции севера и востока. Это было честно — он не скрывал. Но в то же время в его голосе звучало что-то еще, что-то, похожее на обещание безопасности и заботы. Она не была уверена, но очень хотелось, чтобы было так, и от этого внутри все переворачивалось.

Шэн Тао вытерла слезы рукавом и расправила плечи. Плакать больше времени нет. Она нужна ему, он — стоило все-таки признать — нужен ей, и хотя бы ради надежного будущего им стоило держаться друг друга. В конце концов, раз генерал так часто занят на службе, видеться они будут не так много.

Свадебные цветы и иероглифы еще висели на воротах, когда процессия тронулась в путь. Солнце стояло высоко над горизонтом, и от его проникающих сквозь ткань лучей в карете было жарко и душно, и в тонких пронизывающих насквозь лучах лениво плавали пылинки. Шэн Тао сидела в карете одна. Генерал предпочитал перемещаться на лошади и, вероятно, поменьше наблюдать общество запуганной и печальной девчонки, поэтому умчался далеко вперед — если выглянуть из окна кареты, все равно не удавалось его разглядеть.

Из провинции Наньхэ Шэн Тао никогда не выезжала — ни с учителем, ни с семьей, поэтому все окружающие пейзажи были для нее в новинку. Сперва карета долго тряслась по пыльным дорогам, и особенно тоскливыми казались редкие постройки и большие, плоские горы в песчаных и желтых цветах, глаз ни за что не цеплялся, равнодушно скользя вдоль бесконечных пологих холмов. Но вскоре вновь въехали в жилую провинцию, где была налажена система орошения, далеко вниз простирались рисовые и чайные террасы, свежая, влажная зелень окутывала поля, холмы и дворы местных жителей. Следом за военной процессией и украшенной каретой бежали дети, бросая вслед цветы и мелкие монеты, и в особенно проворные ручонки успевали упасть угощения от молодых солдат или от таинственной незнакомки, что скрывалась в глубине кареты за шелковой занавесью.

Вскоре вдалеке показались горы: словно хребет спящего дракона, они поднимались из земли плавными крутобокими склонами и растворялись в жаркой полуденной дымке. В восточных провинциях середина весны уже бывала очень жаркой, и, когда солнце заглянуло в оконце кареты, внутри сделалось очень жарко и душно. От бессонной ночи и печальных, тревожных событий, от тряски на каменистой дороге и далекого шума голосов, ржания коней и стука копыт у девушки разболелась голова. Помаявшись еще немного среди жарких подушек, шелка и бархата, Шэн Тао крикнула, чтобы карету остановили, и спрыгнула с высокой ступеньки, с наслаждением расправив ноги.

Генерал Чжоу будто обладал тончайшим слухом и зрением на затылке: как только карета остановилась, он сразу же развернул коня и, оставив беседу со своими спутниками, подъехал обратно.

— У вас все в порядке? — поинтересовался он, придержав поводья и остановившись рядом с девушкой. — Если хотите, можете приказать ехать медленнее.

— Меня немного укачало, — призналась Шэн Тао. — В карете душно, да и я… ночью плохо спала. Можно мне немного проехать верхом?

Брови генерала изумленно дернулись кверху, отчего его лицо сделалось забавно удивленным.

— Верхом? На лошади? Вы справитесь?

— Разумеется, — пришла очередь Шэн Тао улыбаться. — Я с детства умею.

— Шуан Фан! — отклонившись назад, Чжоу Мин окликнул одного из своих друзей. — Приведи свежую лошадь!

— Госпожа Чжоу устала трястись в ящике? — усмехнулся сотник, почти такой же молодой, как и командир, только в его узких темных глазах пряталась холодная насмешка и явная неприязнь к жене генерала. А Шэн Тао с изумлением и страхом вдруг поняла, что «госпожа Чжоу» — это теперь про нее, и что так теперь будет всегда. О старом имени и даже о прозвище, которое ей дал учитель, можно забыть.

Чэн Бин подвел ей свежего, не разгоряченного скачкой коня, и она, подобрав полы ханьфу, не без помощи генерала вскарабкалась в седло. Почему-то отсюда, даже с небольшой высоты, сильнее ощущался ветер — его холодные ладони и неразборчивый шелест гладили мягкие и совсем не греющие ханьфу, скользили по телу, рассыпая по коже мурашки. Шэн Тао зябко поежилась, но выпрямила спину и взяла поводья. Ее учили держаться в седле, впервые на лошадь посадил отец, а матушка в испуге заламывала руки и умоляла его снять малышку из седла. Но брат, который уже вовсе гарцевал галопом и рысью, только раззадоривал ее, и юная принцесса во всем тянулась за ним…

Вспомнив о брате, она снова грустно вздохнула и посмотрела на розовеющий горизонт. Солнце растекалось над горами расплавленным золотом, и хотя до вечера было еще далеко — прохлада северных провинций после полудня сразу дала о себе знать.

Чжоу Мин ехал рядом, держась не слишком близко, но и не уезжая далеко, и следил, как она держится в седле. Держалась Шэн Тао неплохо, только грустные воспоминания о счастливом детстве снова охватили ее, и она опустила голову, задумчиво глядя вниз, и не заметила, как в нескольких шагах появилась небольшая, но глубокая расселина. Кони, идущие впереди, присели на задних ногах, ссыпая вниз землю из-под передних копыт, всадники с трудом удержались в седлах, кто-то ловко перемахнул, кто-то осторожно развернулся и взял разбег. Генерал протянул руку в сторону, останавливая девушку:

— Мы с тобой лучше поедем в обход.

— Ее можно обойти? — спросила Шэн Тао, с тоской глядя, как черный зев трещины тянется одинаково по обе стороны.

Чжоу Мин ничего не ответил и направил своего коня вдоль трещины. Ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Некоторое время они ехали по бескрайней зелени мягких холмов в молчании. Убедившись, что солдаты не последовали за ним, Чжоу Мин выудил из небольшого мешочка на поясе ханьфу несколько завернутых в рисовую бумагу леденцов зеленоватого цвета и протянул девушке.

— Возьми. Мятные леденцы успокаивают головную боль. Ты же доктор, почему не заботишься о себе сама?

— Доктор часто забывает о себе, — вздохнула Шэн Тао. — Учитель тоже никогда не признавался в своей болезни, пока не стало совсем плохо.

— Мне жаль твоего учителя, Цзинь Тао, — проговорил Чжоу Мин серьезно и задумчиво. — И жаль, что тебе пришлось так спешно и так печально уезжать из родной провинции. Ты знаешь сказку о старике, который потерял лошадь?

Девушка покачала головой. Генерал заметно оживился:

— На северной границе Поднебесной жил-был один бедный старик. Однажды его лучшая лошадь убежала в горы. Соседи ему сочувствовали, но старик невозмутимо ответил: «Кто знает, не обернется ли это благом?». К весне его лошадь вернулась, приведя с собой отличного жеребца. Соседи поздравили старика с удачей. На что он ответил: «Кто знает, не обернется ли это бедой?». Его сын отправился объезжать нового скакуна, но упал и сломал ногу. Старик взялся его лечить и сказал: «Кто знает, не обернется ли это благом?». Когда началась война, молодых мужчин с округи забрали в армию, где большинство погибло. А сына старика из-за перелома в армию не взяли, и он остался жив.

Шэн Тао сдержанно улыбнулась. Красивая сказка на самом деле была притчей о том, что не стоит жалеть о том, что случилось — лучше подумать о том, как обернуть это во благо для будущего. Правда, пока что ни о чем хорошем думать не получалось, и Шэн Тао успокаивала себя только одним: кажется, ее муж — отнюдь не бесчувственный «железный генерал», каким она его представляла. Он умеет шутить, улыбаться и неплохо догадывается о ее чувствах, а значит, есть надежда на то, что они смогут друг друга понять.

Тем временем, заметив, что молодая жена рассеянно улыбается, глядя вдаль, генерал Чжоу приподнялся в стременах, лихо натягивая поводья:

— Прокатимся?

— Что? — вскинулась Шэн Тао, очнувшись от своих размышлений.

— Здесь очень красивые холмы на закате, — повторил Чжоу Мин, обведя рукой изумрудные просторы. — А еще — нет посторонних глаз и ушей. Хочу тебе кое-что показать. Возможно, ты немного больше полюбишь свой новый дом.

Пришпорив коня, он вихрем помчался вперед, и Шэн Тао ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.