Глава 26

Кухня была полна запахов — не пряных и чарующих, как на ярмарке, а домашних, плотных: свежий ржаной хлеб, жареный лук, мыло с полки у раковины. Марта что-то резала, а Рита протирала стол, собирая крошки в салфетку, и не сразу заметила, что я стою в дверях.

— Госпожа Лия, — Марта обернулась, — вы что-то ищете?

Я прошла вглубь комнаты, поправляя на плече голубую шаль.

— Я вот подумала… — начала я и осеклась. Не хотелось выглядеть навязчивой, но все же продолжила. — А вы… украшаете как-то дом к празднику?

Рита вскинула брови и поставила в миску деревянную ложку.

— Украшали когда-то. Но хозяину это не особо важно. Потому мы не портим ему настроение.

Марта, будто почувствовав, куда я клоню, сложила нож на доску и вытерла руки о передник.

— Что вы предлагаете, госпожа?

— Просто мне подумалось, что раз мы все остаёмся здесь на Новый год, может, стоит… повесить что-то над камином. Елку поставить. Есть у вас что-то вроде старых игрушек?

Рита вдруг просияла и хлопнула себя по бедру.

— В кладовой должны быть! Коробка там… не скажу, в каком виде, но я её ещё прошлой зимой заметила. Могу достать.

— Только осторожно, — хмыкнула Марта, — мыши туда тоже любят заглядывать.

— Тут нет мышей, — буркнула Рита и покосилась отчего-то на мою шаль. – В замке нет животных.

— Пусть игрушки подышат воздухом, — спокойно ответила я.

Через минут пятнадцать на столе в кухне уже стояли: мятая коробка из плотного картона, прижатая сверху деревянной крышкой, баночка с засахаренным мёдом, и жестянка с формами для печенья — звёзды, полумесяцы, кривая ёлочка. Некоторые формы были погнуты. Одна из них, в виде зайца, напоминала крысиную тень, но никто не стал этого обсуждать.

Я села на табурет и осторожно подняла крышку. Внутри лежали игрушки — не такие, как в моем мире: не стеклянные, не сверкающие, а простые. Соломенные сердечки, обвязанные ленточками, комочки белой ваты, на которых некогда держались нити, кусочки ткани с вышивкой.

— Это ваша работа? — спросила я, рассматривая фигурку из тонкой бересты. Она была скручена в виде ангела — или, может, девочки с крыльями.

— Не наша. Ещё при бабке моей лежали, — отозвалась Рита, — не знаю даже, кто их делал. А жаль выбрасывать.

— И правильно, — сказала я, положив берестяную девочку обратно в коробку, — они… настоящие. Тёплые.

Мы замолчали. За окнами скрипнул снег. Я слышала, как Марта пододвигает полено в печи, а в углу в это время Рита разглаживала на себе фартук, будто в нём спрятался смысл всего сущего.

— Печенье испечём? — вдруг предложила я. — У нас дома его всегда пекли на праздник.

- Думаете, лорду понравится? – усомнилась кухарка.

— Он сейчас не в том состоянии, чтобы возмущаться, - сообщила я. – Надо воспользоваться этим.

- Вы коварная девушка, - хмыкнула Марта, но в ее голосе не слышалось осуждения.

***

На кухне было тепло. Тепло не от огня, а от людей — от приглушённого стука скалок, от мягкого голоса Риты, от того, как Марта слегка фыркала, когда я сдувала муку с носа. Мы раскатывали тесто на деревянном столе, по очереди вдавливали формы — звёзды, ёлочки, какие-то зверушки, у которых в готовом виде будет то ли хвост, то ли ухо, кто разберёт.

— Ой, аккуратнее, — пробормотала Марта, перехватывая у меня скалку. — Вот так, смотрите. Слишком тонко — пересушим.

Я кивнула и принялась собирать остатки теста, чуть тёплого от рук, в шарик. Рита вытащила из духовки первый противень. Пахло ванилью, жареным маслом, чуть-чуть корицей. Тот самый аромат, ради которого я, кажется, и затеяла это всё. Пахло… детством.

— Так, девочки, не съесть до подачи, — строго сказала Марта, но Рита всё равно сунула в рот крошку, сделав вид, что просто проверяет хруст.

Я рассмеялась, а потом застыла, будто кто-то резко дернул за ворот.

— Обед, — выдохнула я. — Господин Врон. Он не обедал.

Марта взглянула на часы у стены.

— Точно. Обычно он не опаздывает в столовую. А вот – заболел, и мы совсем распоясались.

— Я отнесу, — уже говорила я, вытирая руки о передник. — Заодно проверим: умеет ли наш лорд отличать хорошее печенье от плохого.

Рита усмехнулась, Марта вздохнула, но поднос собрала. Густой суп в керамической миске, пара ломтей ржаного хлеба, большой кусок отварной рыбы с картофелем. Я украдкой подложила под тканевую салфетку пару тёплых печений — тех, что покрасивее.

***

Дверь в кабинет Врона была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и вошла, когда изнутри не донеслось ни “да”, ни “нет”.

Он сменил халат на другой. Волосы были растрепанными, словно он раз за разом проводил по ним пальцами. Мужчина сидел за столом, чуть наклонившись, — то ли что-то читал, то ли просто смотрел в окно, куда неторопливо сыпались снежинки.

— Я вас отвлекаю? — спросила я с порога.

— Всегда, — отозвался он, не меняя тона. Но взгляд поднял.

Я вошла и поставила поднос на край стола. Лорд посмотрел на него, потом на меня. Его взгляд задержался на моём лице — или выше, у линии волос. Он прищурился.

— У вас… на лбу мука, — сообщил он. — И на щеке.

Я протёрла лицо ладонью.

— Мы пекли печенье. С Мартой и Ритой. Это они виноваты, — добавила я, не сдержав улыбки. — Налепили теста — теперь вся кухня в муке, и мы вместе с ней.

Он промолчал. Потом всё же уточнил:

— Зачем вы работаете как служанка?

Я сделала шаг к подносу, аккуратно отогнула угол салфетки. Под ней лежали два кривоватых печенья: одно в форме полумесяца, второе — звезды с чуть обгоревшим лучом.

— Чтобы получилось вот это, — ответила я просто. — Попробуйте. Потом вопросов не останется.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему выпить яд. Но всё же потянулся, взял полумесяц. Откусил и медленно прожевал, с лёгкой складкой на лбу.

— Оно… съедобное, — вынес он свой вердикт.

Я рассмеялась. По-настоящему, не сдерживаясь. Шаль на моих плечах вцепилась в платье крепче, чтобы не свалиться.

— Знаете, это… лучшая похвала, которую я от вас могла получить, - сказала я, утерев выступившие слезы.

Он будто хотел что-то сказать, но передумал. Только взгляд смягчился, совсем немного. Почти незаметно.

— Следующее будет ещё лучше, — сказала я, уже на пороге. — Если не отправитесь куда-нибудь до ужина.

— Я здесь живу, — хмыкнул он и добавил с тревогой. – К тому же, сдается мне, что перевал сегодня занесло окончательно.

— Вот и отлично, — подытожила я и вышла, оставив поднос и теплоту в воздухе.

***

Ближе к вечеру мы втроём сгрудились у стола, как подруги — уставшие, но не спешащие расходиться. Кухня была чуть запотевшей, с тяжёлым воздухом — сладким от теста и пряностей, от печи, в которой Рита допекала последнюю партию печенья. Мы работали молча, но это была тёплая, домашняя тишина, когда слова не нужны. У Марты руки были сухими, крепкими — они ловко раскатывали пласт теста, чуть потрескавшийся по краям, и передавали его мне.

Я чувствовала, как мука оседает на лбу, липнет к волосам, к рукавам платья, щекочет запястья. От масла пальцы стали скользкими, жирными, кожа чуть посерела от муки, и всё время хотелось стряхнуть это, но не желала останавливаться. В груди потихоньку расправлялось что-то смятое, растаявшее от этого простого труда: лепить круглые лепёшки, вдавливать в них кривоватые формы — звёзды, полумесяцы, какие-то странные зверушки, у которых лапа больше головы. Я посыпала их корицей и маком, щепоткой, на глаз, — как делала мама, когда у нас была своя кухня и ещё не было одиночества.

Рита слегка толкнула меня локтем.

— Не усердствуйте, госпожа, мак дорогой.

— Привыкай, — улыбнулась Марта. — В доме нынче хозяйка щедрая.

Мы рассмеялись.

Плечо Марты чуть касалось моего, и это было хорошо. Просто хорошо. Словно кожа помнила, каково это — быть рядом с другими. Как в детстве: тепло, тесно, удобно.

На подоконнике, свернувшись в синий тугой комок лежала шаль. Время от времени кисти на крае дергались. Когда мука слишком густо пошла в воздух, как снегопад в комнате – шаль фыркнула. Но никто не обратил на это внимания.

— А ёлку где ставят обычно? — спросила я, не глядя, лишь желая сказать это вслух. Чтобы не потерять это чувство: что мы не просто печем, а будто ждём чего-то.

— В гостиной, — отозвалась Марта. — Напротив камина. Давно не ставили. Лорд не любит суеты.

Я кивнула, прижимая тёплую ладонь к щеке.

— Он не любит, потому что никто не начинал, — сказала я, но очень тихо. Не уверена, услышали ли они.

— Значит, мы начнём, — добавила я уже громче. — Места хватает?

— А то, — отозвалась Марта.

— А ёлка у нас есть?

— В лесу. Стежка за кухней, я уже сказала парням. Принесут какую положено.

Она сообщила это буднично, будто говорила такое уже десятки лет. Но в её голосе, как в вате, слышалось: елка будет. Правда будет.

Я поправила упавший на лоб локон волос, смахнула муку со щеки. Вся рука тут же стала белой. Чихнула. Рита засмеялась и впервые не прикрыла рот, смущаясь громкого звука.

— Давайте займемся гостиной. Пока ещё светло.

Когда мы шли по коридору, от нас пахло радостью, которую не покупают. Я не сразу поняла, что несу в руках коробку с игрушками — пальцы уже привыкли к весу. Просто не хотелось её отпускать. Как будто если уронишь, всё рассыплется.

В гостиной было полутемно. Свет с улицы тянулся в окна, в комнате дымила затухающая лампа.

Но у перил, на верхней площадке лестницы, стоял Врон. Как обычно мрачный. Он не ушёл, когда мы вошли. Не отвернулся. Лорд остался и вопросительно изогнул темную бровь.

Я чуть приподняла коробку, демонстрируя ее как трофей.

— У вас дома завёлся праздник, — сказала я. — Поздновато, но ничего.

Он не ответил. Только медленно вздохнул, будто запах корицы добрался и до него. Затем направился прочь.

- Не ругается и то хорошо, - прошептала Рита.

В гостиной повеяло морозом задолго до того, как дверь открылась. Сквозняк прошелся по полу, коснулся щиколоток, будто дом сам вздохнул глубоко перед чем-то важным. Двери распахнулись, и в проёме показались двое мужчин с ёлкой. Не с деревцем, нет. С ёлкой — большой, пушистой, тяжёлой от густой хвои и смолы, ароматной настолько, что запах тут же вытеснил всё: и муку с кухни, и ладан с подсвечников, и дух старого дерева, впитавшийся в полы.

Ветви распрямились, как плечи живого зверя. Один из парней что-то шепнул другому, и оба засмеялись — сдержанно, почтительно, но по-настоящему. Они осторожно внесли дерево в центр комнаты, и его иглы слегка задели старую люстру, вызвав короткий хруст.

— Вот это красавица, — выдохнула я.

Не сдержалась и подошла ближе, провела пальцами по шершавой, колкой хвое. Смола осталась на подушечках, густая и душистая. Мне казалось, что я вдыхаю само детство, когда мама ставила ёлку в ведро и подпирала её книжками с одной стороны.

— Ставим в кадку, Марта? — с усмешкой уточнил раскрасневшийся мужчина в фуфайке.

- Знамо дело, - отозвалась служанка немного растерянно, будто и сама не помнила, как положено размещать новогоднее дерево.

Я отступила. Не потому что мешала, а чтобы не дышать слугам в затылок. Отошла к стене, прильнула плечом к прохладной штукатурке. Хотелось смотреть издалека — как дерево поднимается, как тяжёлые ветки расправляются, как будто вспоминают, что такое небо. Пальцы чесались — хотелось уже что-то повесить на зелёные лапы.

Я не сразу заметила, что рядом кто-то стоит. Не просто стоит, а почти касается плечом. Я повернула голову и замерла. В проёме, в полутени, как будто всё время был там, расположился Врон. Его тень сливалась с углом, но голос прозвучал совсем рядом, чуть над ухом. Тихо, как вздох, но чётко:

— Уже много лет в этом доме не творили ничего подобного.

Я медленно обернулась. Он смотрел не на меня, а на ёлку. В его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Только тишина.

— Разве вы против праздника? — спросила я, чувствуя, как спина греется от его близости.

Он качнул головой.

— Нет. Не против. Просто… забыл, как он начинается.

Его плечо чуть скользнуло ближе, но всё ещё не касалось моего. Лорд снова заговорил, так же тихо, без нажима, будто рассказывал не мне, а самому себе:

— Когда вы поймёте, что всё это всерьёз, - продолжил он, - проклятье, замок, снег. Когда осознаете, что на самом деле оказались тут в западне, то пожалеете о своей беспечности. Но никто и ничто вам уже не поможет.

Я сглотнула, не сразу найдя, что ответить. Но сердце вдруг сжалось. Но не от страха, а от чего-то похожего на жалость. Или… одиночество. Не своё, а его. Такое, что не зовёт к себе, а просто стоит рядом и молчит. Как он сейчас.

Я не ответила. Только слушая, как трещит ель, расправляя ветви, как Рита смеётся где-то у лестницы, как пахнет хвоя и рядом — его кожа: снег, камзол, металл.

И всё казалось правильным. Даже если сказанное им неправда. Или даже если он прав.