Глава 28

Глава 28

***

Стоило мне увидеть, как Алёну выволок на улицу из избы мужик, от которого просто фонило на всю округу гнилой тьмой, как зверь в груди взревел — яростно, отчаянно, будто у него заживо отрывали куски плоти, вырывали сердце когтями! Каждый нерв в теле вспыхнул болью, а кровь закипела от первобытной ярости.

Я смотрел на то, как она противостоит ему, но чувствовал, как внутри неё всё дрожит, вибрирует от напряжения. И восхищался! Жестоко ли? Да! Но только в этой адовой кузнице, где боль куёт сталь души, Алёна в полную силу раскроется и выпустит весь свой потенциал, который копился в ней годами, как вулкан перед извержением!

Хотя, когда нас схватили у вертолёта, я только тогда смог сообразить, что означали последние слова Григория, когда он уходил от нас с Алёной за Марфой. Они ударили в сознание, как набат:

— Иногда нужно пройти ад, чтобы понять и увидеть настоящий рай! И сила не в том, чтобы победить его снаружи! Великая сила и дар — когда ты победишь ад внутри себя, когда, пройдя сквозь боль и утраты, останешься светом для других! Запомни это, племянничек!

Даже когда в меня вошла пуля обжигающая острой вспышкой боли, я был готов к этому. Но когда увидел, что с Алёной хотят сделать, когда понял слова тех, кто нас связал, осознание накрыло с новой силой, ударило под дых, вышибло воздух из лёгких! Им нужно не сорвать ритуал, а вывернуть его в свою сторону, обратить святое во тьму!

Почему я не догадался сразу? Да потому что даже представить не мог, что и Тьма сподвигнет своих людей искать упоминания о том, как открыть ей врата в наш мир, как завладеть душами, как сделать так, чтобы все стали служить только ей покорными марионетками, в её чёрных руках!

— Почему вернулся? Ты должен быть с Алёной! — строго рыкнул Айдас волчьим голосом, и в его глазах я увидел отблеск той же боли, что жгла меня изнутри.

Не только я сейчас теряю часть себя! У Айдаса здесь всё подножье горы усеяно пепелищем его людей. Его стаи, которая и так на последнем издыхании.

— Потому что дальнейший путь она должна пройти сама, — тяжело выдохнул я и скинул с себя одежду, настраиваясь на оборот. Каждая мышца напряглась, кости затрещали, перестраиваясь. — Только от неё теперь зависит наша жизнь! Мы — хранители, Айдас. Мы оберегаем. Даже ценой собственных жизней.

— Мне жаль, — тихо прошептал голос друга в голове, а его волк заскулил — тоскливо, протяжно, как от нестерпимой боли.

— Жалеть будем, если ничего не выйдет, — оскалился я, прогоняя тяжёлые мысли, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — мой союзник, ярость — мой щит!

И стоило мне обернуться, как нас с Айдасом накрыло удушающей и порабощающей волной силы, она давила на плечи, гнула к земле, пыталась сломать волю! И если мой человеческий мозг понимал, что Алёна уже произнесла нужные слова, то зверь во мне взревел и бросился на тени, которые начали размножаться, будто кто‑то сверху без устали жмёт «контрол+V», вставляя новую тень на место побеждённой!

Вокруг нас начала подниматься буря — вихрь тьмы и света, рвущий воздух на части. Камни взлетали ввысь, деревья стонали под натиском неведомой силы. Но думать сейчас — большая роскошь, которую мы не имеем права себе позволить! Каждая секунда на счету!

В памяти пронеслись все минуты и часы, проведённые с Алёной: её смех, как весенний ручей; взгляд, в котором можно утонуть; руки, такие нежные и родные; её нахмуренный лоб, когда она долго читает. Сердце пропустило несколько ударов, впрочем, как и мы со зверем. А потом острая, разрывающая боль начала разрастаться в груди, будто кто‑то всадил нож по самую рукоять и проворачивал его медленно, наслаждаясь моими муками!

И нет! Это не из‑за того, что Алёна сейчас может умереть, хотя от одной мысли об этом внутри всё сжимается в ледяной комок. Это что‑то другое, гораздо страшнее! Будто кто‑то отрывает кусок от меня, отрезает ровно половину души и начинает сшивать разрез на живую, и каждый стежок отдаётся в сознании криком агонии!

Медведь взревел так, что зазвенели камни, и начал подавлять мой контроль, рваться наружу, порываясь рвануть наверх, туда, где наша половина! Туда, где жизнь каждого зверя, которому посчастливилось найти свою истинную, сплетается в единый узор судьбы!

— Декабрь! — взвыл Айдас, его голос прорвался сквозь шум битвы, как луч света во тьме. — Не отпускай контроль! Мы нужны ей!

Крик, что раздался сверху, напомнил предсмертный вой — отчаянный, полный боли и решимости. Я обернулся в сторону вершины и не сразу понял, что на нас с Айдасом летит волна света переливающаяся всеми оттенками радуги, ослепительная, как само солнце!

Нас откинуло с такой силой, что кости затрещали, а дыхание перехватило. Только наши звериные сущности не дали нам переломать все кости, приняли удар на себя, защищая!

Но стоило нам приземлиться на землю, как волна света сменилась песней. Странной, завораживающей, будто перелив ручья и звон льда на самых глубоких озёрах слились в единую мелодию. Будто запели все птицы одновременно, и каждый знает свою партию идеально, и от этого звука что‑то в душе оттаивало, оживало! Ветер подхватил эту песню на неизвестном нам языке и понёс над деревьями, сопровождая этим весь предсмертный вой Тьмы, как последний вздох умирающего чудовища!

Я обернулся в сторону Айдаса, который застыл на месте, смотря на вершину горы в благоговении. Его глаза светились в полутьме, а на лице читалось что‑то вроде просветления. И только сейчас осознал, что мы оба обернулись в людей. Оба голые, израненные, но явно с разными чувствами: в нём — надежда, во мне — пустота, заполненная болью.

— Алёна… — еле выдохнул я, пытаясь понять, почему мне не было так больно и отвратительно внутри, когда сражался с тенями, а сейчас не могу вдохнуть полной грудью. Воздух словно превратился в свинец, а сердце бьётся неровно, спотыкалось на каждом ударе.

Я прикрыл глаза и будто провалился в какой‑то транс. Ничего вокруг не осталось — только пение, свет и тепло, что будто выходит из меня, не оставляя ни единого шанса на спасение. Оно уходит, утекае , как песок сквозь пальцы, и с каждой каплей я чувствую, как что‑то во мне умирает…

Я замер в пустоте. Вокруг ничего, только белое молоко пустоты — густое, вязкое, но не тёмное. Не тьма и на том спасибо. Но вот пение… Оно начало настойчиво звать меня вперёд, неотвратимо, как зов судьбы. Я сделал несколько шагов, которые дались с трудом, будто шёл по колено в воде, и замер, увидев перед собой образ Алёны и её зелёные печальные глаза полные слёз и любви.

— Алёна, — ещё раз выдохнул я, но замер, увидев натянутую улыбку на её нежном лице и слёзы, сверкающие на щеках, как алмазы.

— Мне так жаль, Декабрь, — ответила она, и будто хрустальный перезвон колокольчиков разлился вокруг, нежный и печальный одновременно. — Я хочу, чтобы ты знал: я буду любить тебя всегда. Даже когда ты не будешь знать об этом. Несправедливая цена, но я рада, что встретила тебя.

По родным щекам побежали слёзы, а я понял, что отрезают от меня, пускай и образно! Это любовь — самая чистая, самая сильная, ради которой стоит жертвовать всем! Зверь яростно взревел в груди, протестуя, но я смог подавить его. Не время для ярости. Время для принятия.

Смотрю на образ Алёны, который начинает таять в этом белом молоке света, растворяться, как утренний туман. Хочу кричать, чтобы она не смела бросать меня, хочу рвать и метать, крушить всё вокруг — но это человеческая часть. А вот Хранитель в груди осаждает каждый мой шаг — мудро, спокойно. Хранитель во мне понимает, что даже если Алёну не запомню, она будет жить!

— У нас получилось, — голос Алёны прошелестел последним дуновением ветра, лёгким, как вздох, и меня выбросило из света на холодный снег, впиваясь в кожу резким контрастом, будто из лета в зиму.

— Декабрь! — надо мной навис Айдас — хмурый, раненный, но всё ещё сильный. Кровь стекает по его лицу, но глаза горят решимостью. — Декабрь, приди в себя. Нужно бежать! Ты чувствуешь?

И я почувствовал! Сила, которая начала вырываться из священного места, из вершины горы, на которой стоит менгир, начала давить на сознание, как тысячетонная плита, вжимая в землю, пытаясь стереть саму суть моего «я». В висках застучало, кровь загудела в ушах, а перед глазами заплясали чёрные точки. Каждый вдох даётся с трудом, будто воздух превратился в вязкое болото.

И нас с Айдасом спасает только то, что мы сильнее обычных оборотней, в которых древняя кровь берендеев бурлит в жилах, сопротивляясь натиску. Но нам нужно бежать. Немедленно! Сила, что уже запечатывает проход и прорехи, начинает затуманивать наш разум. Я сжал кулаки до хруста, заставляя себя сделать шаг. Ещё один. Ещё!

Айдас помогает мне подняться на ноги, подхватывая под руки, и подставляя свою крепкую и надёжную. Я чувствую от него смятение, тревогу, даже страх. Они бьют волнами, почти осязаемые, почти видимые в воздухе. Меня окутывает противным запахом подавляющих эмоций, а ещё силой — чистой, первозданной, от которой волоски на коже встают дыбом. Айдас спотыкается на неровностях земли, но не останавливается, тянет меня вперёд, сквозь боль и усталость.

Вот только во мне будто закрылась какая‑то дверь — тяжёлая, чугунная, с ржавыми засовами. В неё ломится мой зверь, раздирая лапы в кровь, вырывает когти, бьётся головой о металл, но не может открыть её. Его вой отдаётся в моей голове эхом агонии, от его боли я глохну и слепну. Мир меркнет, звуки сливаются в один протяжный стон. Я стискиваю зубы, глотаю крик. Мне нельзя поддаваться. Нельзя сломаться! Я уже не знаю почему, но понимаю, что это мой долг!

И Айдас тоже чувствует это, но молчит. Только его взгляд, брошенный через плечо, говорит больше любых слов. В нём отражается понимание, солидарность, готовность идти до конца. А песня света льётся над верхушками деревьев, переливается, звенит, завораживает. Она заставляет зверей замирать на месте, вслушиваясь в неё, застывая в благодарном благоговении. Некоторые припадают к земле, другие запрокидывают головы, словно пытаясь поймать эти звуки губами.

Я с каждым шагом от горы всё острее понимаю, что что‑то осталось там. Моё. То, что я отдал… добровольно… Кусок души, частица сердца, связь, которую невозможно разорвать. Она пульсирует там, наверху, как второе сердце. И с каждым шагом боль становится острее, будто невидимая нить натягивается до предела, вот‑вот лопнет.

— Быстрее, — хрипит Айдас, перехватывая меня поудобнее, и подставляя своё плечо, чтобы я опёрся. — Ещё немного!

Я киваю, хотя он не видит. Собрав остатки воли, заставляю ноги двигаться. В голове бьётся мысль: «Выжить. Сохранить то, что осталось. Донести свет дальше». Песня затихает, сменяясь тишиной, но эхо её всё ещё звучит внутри — как обещание, как клятва, как память о той, кто отдала всё ради нас.

Вот только кто она? Кто она мне?