23

Ольга

Я просыпаюсь от яркого солнца, лучами пронизывающего палату. Слышу мужские голоса в соседней комнате. Вначале словно гул. Даже слов не различаю. Вспоминаю о Лизе и мысленно благодарю Гену, вернее Кирилла, не позволившего мне войти в палату. Что случилось? И почему? Много вопросов, но ответов на них я наверняка не получу. Неожиданно прислушиваюсь к разговору мужчин. Мой бывший и будущий мужья. Отец и сын. Им есть о чем поговорить. Лучше, конечно, не подслушивать… Но как удержаться, если разговор должен идти обо мне и Роберте. Хотя… Я слышу имя «Тереза» и застываю на месте.

Эта гадина, жена моего отца, и тут постаралась. Я слышу, как Кирилл клянется в любви старой и мертвой бабке и чувствую, как меня пробирает дрожь. Прямо мороз по коже!

«Твою мать!» — хочется воскликнуть мне и, вбежав в комнату, врезать по перешитой морде чем-то тяжелым. Тем более пластический хирург поблизости. Сразу подлатает. Но я замираю на месте и пытаюсь уловить каждое слово.

— Нищебродка… моя любимая, — слышу глухой голос Кирилла и не сразу понимаю, что нищебродка — это я, а любимая — Тереза, годящаяся моему бывшему мужу в бабушки.

Хочется вырвать. Заткнуть уши и не слушать! Выйти в окно с третьего этажа, особенно когда бывший муж признаётся, что женился на мне по указке Терезы.

Больно? Еще как! Противно до желания пойти вымыться и уехать. Чтобы больше никогда не встречать Кирилла, не смотреть в его пустые глаза и не вспоминать… Никогда не вспоминать об этом человеке. Молить бога, чтобы Роберт оказался не от него.

Я вскакиваю как ошпаренная, когда снова слышу голос Вадима.

— Нужно пройти тест на отцовство. Мне до сих пор не верится, — бухтит мой жених. — Сегодня поезжай в лабораторию…

— Сегодня? — тянет Кирилл. — После такой бурной ночки мне нужно выспаться. Может, завтра, пап? Заодно и Роберта с собой прихватим. Выясним, наконец, чей он?

— Ольга против, — резко бросает Вадим. — А без ее согласия я не стану ничего предпринимать.

— Да кто б ее спрашивал? Нужен-то волосок или слюна, — хмыкает Кирилл, и мне кажется, что он еще раз умер для меня. И вместо него из ада восстал какой-то нелюдь.

Я подскакиваю, словно от удара током, и со всех ног несусь в гостиную.

— Ты! — кричу, на ходу запахивая халат. — Сволочь поганая! Не смей даже прикасаться к моему сыну!

— А может, он и мой, — криво усмехается эта мразь. — Ты думаешь, я останусь в стороне?

— Зачем тебе это? — угрюмо спрашивает Вадим. Потирает глаза, переносицу. Весь вид моего любимого говорит о чрезмерной усталости. — Олюшка, — шепчет, улыбаясь, и, тяжело поднявшись с дивана, идет ко мне. Обнявшись, мы застываем в дверях, не сговариваясь. Нет никаких сил находиться в одной комнате с Кириллом. И уйти пока невозможно.

Кирилл окидывает нас глумливым взглядом, словно это мы с Вадимом наворотили дел.

— Ну как — зачем? Буду воспитывать своего ребенка. Мальчику нужно мужское влияние, — чванливо заявляет он, и по высокопарному тону я еще раз убеждаюсь: перед нами действительно мой бывший муж.

— О боже! — догадываюсь об истинной причине. — Ты хочешь захапать все наследство Терезы?

Сама того не ведая, я интуитивно попадаю в цель. Самодовольная улыбка Кирилла, мелькнувшая на его лице, свидетельствует о моей правоте.

— Ты готов использовать маленького мальчика в своих делишках? Ты так любишь деньги, Гена? — язык не поворачивается назвать бывшего мужа его настоящим именем. Гена. Чужое имя позволяет держать дистанцию. Кирилл — слишком близко и слишком больно.

— Да мне плевать, — ощерившись, заявляет мой бывший, и я поражаюсь, как мне не пришло в голову раньше увидеть в мальчике из благополучной семьи самого настоящего урода.

— Я знаю, — смотрю на него в упор. — Тебе на всех плевать кроме мощей святой Терезы, — усмехаясь, бросаю вызов. Ведь в объятиях Вадима мне ничего не страшно.

— Не смей говорить о ней! — орет Кирилл. — И наследство — мое! Да я и сына могу отсудить! Поэтому заткнись и слушай…

— Нет, — отрезаю я решительно. — Меня с души воротит только от мысли, что Роберт от тебя. И я огражу сына от общения с тобой, мразь. Вали на кладбище и там рыдай о своей Терезе. А к нам с Робертом больше не суйся!

— Ты такая смелая, Олька, — нехорошо ухмыляется Кирилл. — Вскарабкалась на голову моему папе, и ничего тебе не страшно…

— А была бы я одна, ты бы снова отделал меня бейсбольной битой? — усмехаюсь я. — Да, я под защитой твоей семьи. Той самой, от которой ты отказался из-за бабушки Терезы.

Кирилл только открывает рот, собираясь проорать какую-то очередную оду любимой, когда у меня над ухом раздается рык Вадима.

— Бейсбольной битой? Почему я только сейчас узнаю об этом?

— Да не бил я ее, — начинает оправдываться Кирилл. — Кулаком стукнул пару раз тем вечером после знакомства в ресторане. Нервы сдали, папа!

— Пару раз? Я после в больнице месяц лежала, — вскрикиваю я. — Битой ты просто не успел ударить. Я удрала. Зато дверь разнес знатно.

— Я понял, — рычит Вадим. — Ты уволен, Гена. Пошел вон!

* * *

— Встать, говоришь? — тяжело вздыхает Вадим. — Мой хороший мальчик умер. Давно. Его с потрохами сожрало какое-то чудовище. И знаешь, что самое страшное, Гена? — с болью в голосе спрашивает Косогоров, умышленно делая ударение на имени собеседника, не желая называть его именем сына. — Самое ужасное в этой истории — для меня, как для отца — признать вопиющий факт. Я не заметил, когда мой ребенок превратился в ходячего мертвеца. И произошло это задолго до аварии.

— Папа…

— Молчи… Гена, — обрывает он жалкий лепет Кирилла. — Два года ты работал бок о бок со мной и даже намеком не дал понять, кто ты есть на самом деле. А сейчас… наверное, просчитал все риски и решил открыться семье. Противно. Убирайся вон.

— А анализ ДНК? — бубнит бывший телохранитель Косогорова. — Ты не захочешь признать меня? Сердце не дрогнет…

— Сердце? — качнув головой, горько усмехается Вадим. — У меня оно каменное. А вот остальные твои родственники могут не выдержать и свалиться с инфарктом. Ты о матери подумал? А о деде с бабкой? Так Тереза застила мозги? Она, конечно, была красивой женщиной, но даже ради нее не стоило вытирать ноги об свою семью. Наш мальчик умер, погиб в аварии. Не будем ворошить его прах, Гена, — отрывисто заявляет Вадим и, обняв меня за плечи, уводит в спальню.

— Все хорошо, любушка, — шепчет Косогоров, прижимая к своей груди мою голову. И облегченно вздыхает, когда в коридорчике слышатся шаги, а затем громко хлопает дверь люкса.

— Театр абсурда! — бурчит он недовольно и, выудив из кармана халата айфон, звонит Емельянову.

— Встреть лично Селищева, Владимир Васильевич, — приказывает он. — Забери все ключи и пропуски. Сразу отведи в отдел кадров. Пусть напишет заявление по собственному желанию. Ни на какие объекты его не пускать без моего личного распоряжения. Понял? Бухгалтерия пусть сразу готовит расчет. Дадим ему премию за выслугу лет, и пусть чешет на все четыре стороны. Я главбуху сейчас сам позвоню.

Наблюдая, как Вадим дает указания бухгалтерии выплатить премию в размере годового оклада, я подхожу к окну и бесцельно смотрю на клумбы, засаженные разноцветными растениями, перевожу взгляд на прохожих, спешащих в клинику. Словно сквозь слой ваты слышу голос Вадима, отменяющего на сегодня все операции. А в голове бьется только одна мысль.

«Роберт! Как спасти моего ребенка от Кирилла? Он же не остановится ни перед чем! И пусть сейчас с наскока у него ничего не получится. Вадим не допустит, но в любом случае нужно раз и навсегда обезопасить сына».

— Иди ко мне, Олюшка, — шепчет, подходя сзади, Вадим. — Измучился, как собака. Что за день сегодня такой ужасный! Прям самый худший в жизни.

— Все проходит, и это пройдет, — поворачиваюсь я к Косогорову. Обхватываю руками торс и чувствую, как руки Вадима бережно оглаживают мою голову.

— Мой маленький философ, — бурчит он, и я слышу в его голосе смешливые нотки. — Но царь Соломон сам поплатился, доверяя не тем людям, — фыркает он, целуя меня в темечко. — Этот гад создал столько проблем из-за своей Терезы. Я теперь не знаю, как быть, Оля…

— Почему? — поднимаю глаза на любимого и встречаюсь с напряженным взглядом.

— Не представляю, как объяснить родителям, брату, а самое главное, Галке. Понятия не имею, как поступить с Робертом… Если Кирилл его отец, то имеет полное право.

— Нет! — кричу я, в исступлении отталкивая Вадима. — Я не допущу! Не желаю даже слышать! Кирилл умер! Ты сам сказал!

— Оля, — тихо говорит Косогоров, удерживая меня у своей груди и словно желая силой мысли привести в чувство неразумную девицу. — Мы все много чего наговорили сегодня. Естественно, тесты мы сделаем. Я тоже. И если родство подтвердится, то семья примет Кирилла обратно, что бы он ни натворил. Да, больно. Но я ни за что не откажусь от своего сына.

— Но ты же говорил… — охаю я, отстраняясь. — Ты же выгнал его…

— Да, — кивает Вадим, собираясь обнять меня снова. Но увидев, как я лихорадочно выставляю между нами руки, отступает. — Меня взбесила эта история с битой. Вот и вспылил. Кирилл далеко не уйдет. Он нуждается в нас, а мы в нем. Придется как-то смириться, Олюшка, и сосуществовать мирно. Крики и вопли нам тут не помогут. Не сразу, но придется сесть за стол переговоров. Выяснить все о Роберте и двигаться дальше. В любом случае Кирилл или отец, или брат твоему малышу. Понимаешь?

— Пытаюсь, — шепчу я и добавляю, еле справившись с перехватившим дыханием. — Свадьбы не будет, Вадим.

— Да, — кивает он. — Пока придется отложить. На руинах счастья не построишь.

«Вот как только разберемся, так и заживем! Эх, заживем! — усмехаюсь я, глотая слезы. — Ты — пешка в чужой игре, Оля! — говорю самой себе. — Самая ничтожная фигура, неожиданно для всех ставшая ферзем. Такое бывает. На шахматной доске. И игроки сразу верят в такое преображение. Вот он, новый ферзь. В жизни немного иначе. Если тебя использовали раньше в своих интересах, то сделают это снова. Как ты была нищебродкой, так и останешься. Запомни это! И сын твой нужен для достижения каких-то собственных целей семьи Косогоровых. А для Кирилла он еще и путь к наследству Терезы…»

* * *

— Может, пообедаем и поваляемся, — предлагает мне Вадим, как ни в чем не бывало. Будто бы не он сейчас пожертвовал моими интересами в угоду Кириллу.

«Он примет его обратно! — вопит чуйка. — Даже не сомневайся в этом. Пройдет первый порыв негодования. Надавят родственники. И от нашей великой любви не останется и следа. А была ли любовь?» — спрашиваю у самой себя и, повернувшись к Вадиму, мотаю головой.

— Я ничего не хочу. Правда…

— Давай тогда полежим. Утешим друг друга, — предлагает он, снова обнимая меня и, подхватив на руки, шепчет. — Мы все преодолеем, малыш. Положись на меня.

«Этого-то я и боюсь, — думаю я, положив голову на плечо Вадиму. Но не вырываюсь, не убегаю прочь. Просто глупой куклой обмякаю в его объятиях. Да и куда бежать? Сначала нужно все обдумать и решить, что делать дальше. Мысли лихорадочно вертятся в башке, а тело наслаждается теплом любовника. Точно так же мы осенью греемся на солнышке, зная, что не сегодня-завтра ударит мороз. И теплые лучики, дарящие последнее тепло в этом году, воспринимаются совершенно иначе. Не сравнить с июльским зноем. — Это последняя наша встреча, — инстинктивно догадываюсь я. — Прощальная…. Уже через пару часов все изменится, и мы оба станем вспоминать о нашем романе со снисходительной улыбкой. Было. Помню».

Меня захлестывает волна отчаяния, и я, обняв Вадима, тянусь к нему с поцелуем. Глажу лицо, колючий ежик волос, задираю халат и майку под ним.

— Олюшка, давай просто полежим, любушка. Сил нет шевелиться. Потом наверстаем, девочка, — шепчет Косогоров, и я понимаю, что все уже изменилось. Да и когда бы раньше Вадим отказывался от близости? А теперь бубнит как старый дед «давай полежим!» и сопит как еж.

Дребезжащий звонок айфона отвлекает меня от тягостных думок.

— Да… Кирилл, — отвечает звонившему Вадим. — Не руби сплеча. Я сейчас приеду, и мы все обсудим. Пожалуйста, имей к близким хоть немного сострадания.

— Мне нужно уехать, — заявляет Косогоров, порывисто поднимаясь с постели. — Кирилл собирается пойти к Галке и к моим родителям. Нужно его остановить. Их нужно как-то подготовить, понимаешь?

— Он шантажирует тебя, — лепечу я, проигрывая по всем фронтам. — Ну, скажет, подумаешь?

— Оля, у моего отца уже был инфаркт. Он еще раз не выдержит. И мама с Галкой помрут на месте. Необходимо их подготовить, — рычит Косогоров, оправляя халат и майку. Смотрит в зеркало, проводя рукой по стриженой башке, и стремительно выходит из кабинета.

Я даже мяукнуть не успеваю. А может, это и к лучшему. Словно больная, я поднимаюсь с кровати и подхожу к шкафу. Достаю с полки тунику и леггинсы. Другой одежды у меня тут нет, да и не требуется. Быстро переодеваюсь и, выйдя из палаты, натыкаюсь на гороподобного Рому.

— Мне звонили от бабушки, — вру на ходу. — Нужно срочно приехать. Ты на машине?

— Сейчас организуем, — солидно пыхтит Ромка, и уже через пятнадцать минут я покидаю клинику. Вовремя. Очень вовремя. Пока это лечебное заведение не стало мне тюрьмой.

«Может, я и параноик. Сгущаю краски. Вижу только все в черном свете. Но я реально чувствую опасность, исходящую от Кирилла. У меня нет и не может быть другого выхода, кроме как удрать куда подальше вместе с Робертом!»

Я изумленно гляжу на больничное крыльцо, около которого паркуется Ромка.

— Приехали, Ольга Николаевна. Я вас жду.

— Спасибо, — деланно улыбаюсь я и со всех ног несусь к бабушке. А та уже с клюкой шастает по коридору. Улыбается, увидев меня, а потом смотрит недовольно.

— Ты как с цепи сорвалась, милая, — ворчит недовольно.

— У меня такие новости, — не выдерживаю я. — Ты лучше сядь.

И когда моя бабуля плюхается на велюровый диван в холле, я на одном дыхании выпаливаю.

— Кирилл жив, представляешь!

— Да, — совершенно спокойно кивает моя бабка. — Меня на улице толкнул парень. Очень похожий на твоего бывшего мужа.

— А почему ты ничего не сказала? Ни мне, ни маме… — накидываюсь я на старушку.

— И вместо травмы оказаться в психушке? — бабка смотрит на меня недоверчиво. Глаза, живые и ясные, будто у молодой девушки, ощупывают меня любопытным взглядом.

— Как узнала? — спрашивает она, и я понимаю, что отвертеться не удастся. Придется рассказать все. О Вадиме и Кирилле. О своих страхах и домыслах. Бабуля слушает, не перебивая. Лишь держит мою руку в своей, побуждая говорить и говорить, открыть душу и выплеснуть все тайны без остатка.

— Ты права, — кивает она, когда я замолкаю. По морщинистому лицу ползет недовольная гримаса. — Нечего тебе тут оставаться. Вали в свою Шотландию и найди там себе молодого графа или герцога.

— Они на дороге не валяются, — улыбаюсь я, целуя бабулю.

— Ну, эта же нашла… Катя Миддлтон и вторая… как ее, — отмахивается она и задумчиво бурчит. — Тут тебе делать нечего. Грохнут и скажут, что так и было. А мне потом на могилку ходи. Робку нашего к рукам приберут и видеться не разрешат. Вон у Малахова в программе показывали…

Я усмехаюсь. Естественно, никто меня не убьет, а вот в ранг приживалки, не имеющей голоса, низведут при первой возможности. И ребенка потом против настроят.

— Тогда ты мне должна помочь, — улыбаюсь я заговорщицки и, наклонившись к бабкиному морщинистому уху, тихим шепотом излагаю свой план.

— Ты у меня как Наполеон, — довольно фыркает бабка. — Хорошо все придумала, лиса. Конечно, я помогу тебе. Только матери ни слова. Используем ее втемную. Иначе всем растреплет, зараза.