Глава 10 Серые будни

Понедельник не просто не задался — две жирные «пары», которые красовались в дневнике, как два красных лебедя на грязном пруду.

Первая — по геометрии. Олень, я настоящий олень. Зубрил формулы по алгебре, выстраивал логические цепочки в голове, а в класс зашла математичка и сухо велела доставать циркули. В моей голове на тот момент были только дискриминанты и Лилино колено. Итог — неуд.

Вторая «двойка» прилетела на трудах. Трудовик, мужик с вечным запахом перегара и опилок, ткнул пальцем в ржавую заготовку и велел «доводить до ума» таким же древним и лысым напильником.. Я представил, сколько времени убью на эту бессмысленную имитацию труда, и просто отказался. — Не буду я этот металлолом гладить, — отрезал я. Трудовик аж поперхнулся: — Пахомов, ты че, самый умный? Свободен! С парой в журнале.

Шел мимо кабинета домоводства и всерьез подумал: «Лучше бы к девчонкам пошел». Там хоть пахло жареной картошкой и блинами. Уж лучше научиться варить борщ, чем бестолково грызть железо тупым инструментом. В будущем это бы точно пригодилось больше.

В 14:00 прозвенел спасительный звонок. Школа кончилась, но расслабляться было некогда. В 15:00 — тренировка.

У меня был ровно час. За это время нужно было совершить марш-бросок до дома, закинуть в себя хоть какую-то еду (бабушка наверняка нажарила котлет, которые сейчас казались ценнее золота) и долететь до зала.

Ноги в руки — и вперед. Я бежал по рыхлому февральскому снегу, перепрыгивая через какашки собак на нем. а в голове уже вопрос а как вот все попаданцы все успевали ?.

Тело ныло после выходных, но азарт потихоньку вытеснял досаду от школьных неудач...

— Бам! Бам! Бам!

Звук скакалки о доски зала вбивался в виски. Пятнадцать минут, двадцать, двадцать пять — ноги уже не прыгали, а просто переставлялись на автопилоте, и я молился, чтобы тренер не смотрел в мою сторону.

Молитва не помогла.

— Пахомов, что ты танцуешь?! — голос тренера, резкий, как удар хлыстом, резанул по ушам. — Вперёд давай! Ноги включай, а не вальсируй!

Я чувствовал, что ещё немного — и протру в полу дыру. Советская школа бокса — это конвейер: не можешь — научим, не хочешь — заставим, а если думаешь, что умный — иди на ринг, там быстро объяснят, в чём ты заблуждался.

— Сил больше нет на эту верёвочку смотреть, — буркнул я, отбрасывая скакалку.

Это была ошибка. Я понял это сразу — по тому, как тренер прищурился и как в его глазах промелькнул тот самый недобрый огонёк.

— Сил нет? — переспросил он почти ласково. — Ну, тогда бросай веревочку и на ринг. Кравчук, иди сюда! Потанцуй с Пахомовым.

Я понял, что совершил ошибку, ещё когда затягивал перчатки.

Мой мозг, привыкший к жёсткому кикбоксингу, уже рисовал дистанцию под лоу-кик. Я кое-что знал , как вырубать людей — мой опыт был не плох, плюс крав мага ,израильская борьба

Кравчука — жилистого парня с длинными руками и спокойным, нехорошим взглядом — я бы мог разделать быстро.

Реальность оказалась суровее. Если бы мне разрешили делать, все что я могу...

Как только мы сошлись, я почувствовал, что влип. Руки никогда не были сильной стороной кикбоксёра по сравнению с классическим боксом. А ноги здесь были «выключены» правилами и здравым смыслом тренера. Кравчук работал как швейная машинка — часто, точно и очень неприятно.

Я постоянно проваливался. Каждую секунду подсознание орало: Пробивай ногой! Встречный в корпус! Ноги дёргались сами собой, нарушая баланс, я терял доли секунды на то, чтобы подавить инстинкт. Пытался уйти в клинч — парень ловил меня на выходе, работал по этажам, превращая мою голову в мишень для скорострельной пушки.

— Соберись, Пахомов! Где руки?! Руки наверх! — орал тренер с края ринга.

Я попытался качнуть маятник, зайти сбоку — но в голове снова мелькнула мысль о боковом ударе ногой. Центр тяжести сместился не туда, я раскрылся на долю секунды.

Бам!

Мир вздрогнул. В глазах рассыпались яркие колючие звёздочки, пол стал ватным. Звуки зала — крики, удары по грушам, топот ног — отошли на задний план, сменившись противным тонким звоном в ушах. Меня повело вправо, я схватился за канаты и некоторое время просто висел на них, как бельё на ветру.

— Брейк! — голос тренера прозвучал где-то в тумане. — Пахомов, на скамейку. Выдыхай, «танцор».

Кравчук хлопнул меня по плечу — что-то сказал, наверное что-то доброе, но я его почти не слышал. Доплёлся до лавки, опустился, почувствовал во рту солоноватый вкус крови и свинцовую тяжесть в затылке.

Ну что, чемпион? Погулял на даче? Выгулял малого? Получи расписку.

Я сидел, опустив голову между колен, и смотрел, как на серый пол капает пот.

Хороший урок. Больной, но хороший.

Дело было не в том, что я слабый или трусливый. Дело было в том, что я — гибрид. Тело помнило один набор рефлексов, мозг — другой, а бокс требовал третьего, которого пока не существовало вообще. Три системы в одном корпусе, и все три мешают друг другу.

Тренер возник рядом — неожиданно, сел на лавку. Я его таким не видел.

— Живой?

— Живой.

— Ну и хорошо. — Пауза. — Что случилось на ринге, понял?

— Понял.

— Расскажи.

Я помолчал секунду.

— Ноги лезут. Рефлекс другой. Хочу бить туда, куда здесь нельзя.

Тренер кивнул — один раз, коротко.

— Это лечится. Долго, но лечится. Откуда такие рефлексы?

— Занимался. Другим.

— Чем?

— кара тэ, — сказал я. Правда, пусть и неполная.

В его глазах мелькнул новый интерес.

— Тогда понятно. Значит, слушай внимательно, «каратист». Тебе сейчас нужно одно — забыть. Всё, что ты умел. Начать с нуля. Не переучиться — именно с нуля. Иначе так и будешь проваливаться. Понял?

— Понял.

— Месяц ОФП ещё не кончился. Иди, прыгай.

Я встал. Поднял скакалку.

Бокс я не люблю, — честно сказал Игорь.

Знаю, — ответил я. — Но он нам нужен. Терпи.

А если я не хочу терпеть?

Тогда будешь висеть на канатах. Выбирай.

Он помолчал. И промолчал до конца тренировки — что уже само по себе было прогрессом.

Выйдя из ДК, я замер на крыльце.

Снег валил стеной, засыпая площадь и превращая город в однообразное белое покрывало. Челюсть ныла. В кармане было пусто — в буквальном смысле, последние копейки ушли на автобус утром.

Вот это была настоящая проблема.

Не разбитая челюсть. Не рефлексы, которые надо переучивать. Деньги. Точнее — их полное и абсолютное отсутствие.

Я стоял на крыльце и думал — методично, как привык считать деньги в той жизни.

Просить у бабушки — унизительно. Это чувство зависимости убивало, даже несмотря на то, что в «той» жизни я проходил через куда более серьёзные унижения. Здесь и сейчас было невыносимо. У мамы просить — ещё хуже,. Стипендии нет — я не студент. Государственной помощи нет — я не сирота.

Значит, работа. Прямо сейчас.

Я начал прикидывать варианты, пока шёл по улице.

Что я умею в этом теле в 1985 году? Физически — больше среднего пятнадцатилетнего. Водить машину умею, но без прав — только частные случаи. Голова работает — но это здесь не товар, это просто фон. Иврит — бесполезен абсолютно. Французский — на уровне двоечника. .

Итого — подсобник, грузчик, что-то физическое. Для начала.

Дальше — сложнее, но уже интереснее.

Кооперативы разрешат в 87-м. Это я помнил точно, как помнил несколько ключевых дат, которые в той жизни казались просто историей, а здесь были картой сокровищ. Два года — не такой большой срок, если правильно их потратить. Бытовые услуги, ремонт, перепродажа дефицита — всё это начнёт расцветать раньше, чем большинство людей вокруг поймёт, что происходит.

Но сначала — рубли. Живые, сейчас, в кармане.

Без денег нет питания, нет нормальной обуви для тренировок, нет ничего. Я не мог позволить себе зависеть от чужого кармана — это вопрос не гордости, это вопрос выживания. Человек без денег — это человек без опций. Я слишком хорошо это знал.

Я шёл по улице и смотрел по сторонам — уже не как школьник, идущий домой, а как человек, который ищет точку входа.

Магазины. Склады. Дворы, заваленные снегом. Старые сталинки с тёмными подъездами.

В одной из них, в глубоком полуподвале — вывеска «Овощи и фрукты».

Я остановился.

Овощной магазин в советское время — это не просто магазин. Это постоянный поток ящиков, мешков, гнилья, которое надо разбирать, снега, который надо чистить, погреба, который надо вести. И при этом — хроническое безлюдье, потому что работа тяжёлая, грязная и оплачивается соответственно. Идеальное место для того, кто согласен на что угодно.

Я свернул туда.

Магазин встретил меня рядами трёхлитровых банок мутного берёзового сока и тяжёлым, липким запахом гнилой картошки. Посетителей не было. Оно и понятно — картошка в 85-м продукт стратегический. Её не покупают по килограмму, её заготавливают мешками на дачах и хранят в гаражных погребах. Народ сам за себя воюет, сам себя кормит. Этот факт напрочь выветрился у меня из головы за годы жизни за границей, а сейчас ударил в нос вместе с вонью подвала.

За прилавком, на котором красовались весы «Тюмень», стояла продавщица. На плечи наброшена побитая молью шуба, поверх — засаленный синий халат. Лицо красное, глаза мутные — явно уже «приняла» для сугрева.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она подняла взгляд. Долго смотрела — на фингал, на спортивную сумку, на рост.

— Работу ищу, — сказал я, не дожидаясь вопросов. — Грузчик, подсобник. Снег почищу, ящики потаскаю. Всё, что нужно.

— Чё? — выдала она, обдав меня кислым перегаром.

— Работа, — повторил я терпеливо. — Есть что делать?

Пауза. Она смотрела на меня с выражением человека, которого только что разбудили посреди важного сна.

— Лет-то сколько?

— Шестнадцать.

— Мало.

— Зато большой, — сказал я. — И не пью.

Она хмыкнула. Потом кивнула куда-то за прилавок там было окно раздаточная в подвал.

— Ящики в подвале видишь?

— Вижу.

— Там морковь. Три тонны. С базы привезли, надо разобрать — гнильё отдельно, нормальную в сетки. Сделаешь — пятерка.

Пять. За три тонны моркови.

Не густо, — сказал малолетка.

Зато реально, — ответил я ему. — И это точка входа. Отсюда строим.

Я быстро прикинул в голове. Пять рублей сегодня — это немного. Но если здесь раз в несколько дней, плюс найти ещё пару таких точек по району, плюс что-то в выходные — к концу месяца можно выйти на пятьдесять рублей. Немного, но уже не ноль. А главное — это знакомства. Люди, которые видят, что ты работаешь, не ноешь и не исчезаешь. В 85-м сарафанное радио работало лучше любой биржи труда.

— Халат дадите? — спросил я.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением — видимо, не ожидала такой деловитости от пятнадцатилетнего с фингалом.

— Дам.

Пока она копалась в подсобке, я смотрел на подвальную лестницу и думал дальше.

Два года до кооперативов. За это время — накопить хотя бы минимальный капитал, изучить, какие ниши будут открываться первыми, найти правильных людей. Не тех, кто умеет красиво говорить, а тех, кто умеет работать. Таких в 85-м было много — просто им пока некуда было приложить руки.

Я знал, что будет дальше. Это было моё единственное и главное преимущество. Не сила, не связи, не деньги — только знание. И из этого знания надо было выжать максимум, пока оно ещё актуально.

— На, — продавщица сунула мне мятый халат, от которого пахло подвалом и прошлой эпохой.

Я надел. Посмотрел на лестницу вниз.

Три тонны моркови. Пять рублей Понедельник.

Начинается, — сказал Игорь, без особого энтузиазма.

Да, — согласился я. — Наконец-то.

И пошёл вниз.

Три часа спустя.

Пятёрка в кармане — Три часа я работал на износ, выгребая склизкую, переродившуюся в чёрную кашу морковь. Спина не чувствуется, руки гудят, пальцы мелко дрожат и замерзли — непривычная нагрузка для боксёра, здесь работают другие мышцы,. Зато в качестве бонуса, помимо денег, Михалыч расщедрился: два кочана капусты и пакет свёклы.

Жизнь, чёрт возьми, налаживается. Это цинизм, если что. Мой внутренний «я» из будущего в этот момент конечно посмеивался , глядя на грязные ногти, но пацан внутри ликовал — первая добыча, принесенная в пещеру.

Дома первым делом залез под горячий душ. Стоял, прислонившись лбом к мокрому холодному кафелю, пока пар выедал из пор въедливый запах. Оттаял. Вышел, на ходу перекусил холодными бабушкиными котлетами — хлеба в них было больше, чем мяса, но сейчас они казались божественными — и сел за учебник.

Геометрию надо исправлять. Система не любит сбоев, а «двойка» в журнале — это лишний повод для учителей обратить на меня внимание. А мне сейчас нужно было быть тенью.

«Всякий выпуклый четырёхугольник, у которого стороны попарно параллельны, называется параллелограммом. Свойства диагоналей доказываются через равенство треугольников...»

Я читал это заклинание и понимал — это не китайский, но точно что-то из разряда магии. Будто пытаюсь вызвать дух Евклида, чтобы он объяснил, почему эти чёртовы диагонали делятся пополам. Время — восемь вечера. Глаза слипаются, челюсть после ринга ноет в такт пульсу, спина ломит так, будто по ней проехали на тракторе.

Хочется бросить всё. Позвонить Лильке, просто чтобы услышать её беззаботный смех, который никак не вяжется с этой серостью. Или Олегу — узнать, как он там «разрулил» свои дела после вчерашнего. В это время город затихает: по телевизору передают программу «Время», в окнах сталинок горит тусклый жёлтый свет, и кажется, что этот застой будет длиться вечно.

Я откинулся на спинку жёсткого стула, потянулся так, что хрустнуло в пояснице, и зажмурился. Нет. Нельзя. Надо дожимать. Твою мать, а ведь ещё английский.

Зачем нам английский? В этом сером феврале 85-го, среди очередей за молоком и транспарантов «Слава КПСС», он кажется бесполезным набором звуков, шумом из другой галактики. Но я-то знаю. Я-то помню, как рассыпается этот колосс. Когда откроются границы, английский станет не просто языком — он станет единственным надёжным мостом. Турция, Европа, Китай, который вот-вот выстрелит... Это самый дешёвый актив, который можно купить сейчас за счёт своего времени, и самый дорогой, когда придёт пора менять рубли на возможности.

И вот мысль, которая крутилась на заднем плане весь месяц, наконец оформилась. Она пришла ещё там, в подвале, когда я стоял на коленях в гнилье. Михалыч и эта торговка — они ведь классические «хозяева жизни» переходного периода. Мелкие посредники, которые радуются пакету свёклы, потому что не видят системы дальше своего носа. А я вижу. Я знаю, что такое логистика, дистрибуция и товарные потоки. В мире, где всё распределяется «по талонам» и «по блату», тот, кто будет готов и знать будет жить а не выживать.

Я вдруг вспомнил одно письмо. Там, в середине двадцатых, мой старый знакомый, который остался жить в Хабаровске, писал мне на электронную почту. Он вышел на пенсию, имея за плечами суровый северный стаж, и признавался: «Игорь, выживаю только потому, что у меня есть дача».

Твою мать... И это серьезно? Человек отдал лучшие годы, заработал все возможные надбавки, а в итоге через сорок лет его единственным спасением стало тяпка и шесть соток? Эта мысль обожгла холодным цинизмом. Здесь нужно строить стены, которые не прошибёт ни одна смена эпох.

Я открыл учебник английского. «London is the capital of Great Britain».

— Нет, ребята, — прошептал я, глядя на портрет Шекспира. — Лондон подождёт. Начнём с того, как сказать «я хочу зафрахтовать это судно».

Звонок телефона прорезал тишину комнаты, как спасательный круг. Я с облегчением отшвырнул учебник.

— Алло?

— Привет, — голос Лили был тихим, почти вкрадчивым. — Чего не звонишь?

Я прикрыл глаза. В этот момент я был готов благодарить всех богов за то, что она позвонила. И стало немного стыдно — рад я был не только ей, а возможности легально прекратить эту пытку учёбой.

— Рад слышать, — сказал я, стараясь скрыть одышку.

— А сам не мог позвонить? — в голосе мгновенно прорезались нотки маленького командира. — Я думала, мы в кино пойдём сегодня. «Курьер» в «Гиганте» идёт. Последний сеанс.

— Мог, — спокойно ответил я.

— И?

Вот же малолетка. Она живёт в мире, где самая большая проблема — это куда джинсы выгулять. Она думает, раз я её парень, то теперь буду по щелчку пальцев дежурить у касс.

— Лиля, зайка моя, — сказал я максимально ласково, но с холодом,. — Давай объясню. У меня сейчас дел — как до Америки раком. Засыпаюсь по учёбе. Только что с тренировки, где мне едва челюсть не вынесли. В кармане голяк, Лиль. Полный. Я три часа в подвале гниль разгребал вручную, чтобы завтра было на что в столовую сходить.

— И что? — её голос стал ледяным. — Мог бы предупредить. Я полчаса перед зеркалом красилась.

— И то, — я перебил её. — Я не буду каждый день сидеть у твоего телефона. У меня есть цели, и кино в них сейчас не входит. Извини, но я не клоун в твоём персональном цирке.

— Ты... ты грубиян, Пахомов! Ты изменился! Стал заносчивый, злой! Думаешь, раз один раз в кровати повалялись, то тебе всё можно?

— Я просто реалист, — отрезал я. — Мне нужно проблемы решать , а не картинки на экране смотреть. Если ты этого не понимаешь — нам не по пути. Боливар двоих не вытянет, Лиля.

— Знаешь что?! Можешь и дальше сидеть со своей геометрией и своей вонючей морковкой! Не звони мне больше никогда!

Короткие злые гудки. Я медленно положил трубку. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Спина заныла, челюсть стрельнула болью.

— Ну вот и поговорили, — прошептал я.

С одной стороны — тоскливо. Лиля была единственным ярким пятном в этом сером феврале. С другой — облегчение. Балласт сброшен. Энергия — ограниченный ресурс, и тратить её на капризы было роскошью, которой у меня не было.

Я снова придвинул тетрадь. «Step by step, Игорь Дмитриевич. Сначала база».

С кухни поплыли запахи: жареная картошка с горбушей. Бабушка молча зашла в комнату, поставила тарелку. Белок — наше всё.

— Игорь, ешь, — вздохнула она. — Родителей нет, отец на смене, мать у тётки задержалась. Поешь и отдыхай.

Дома было подозрительно тихо. В 85-м отсутствие мобильных создавало странный вакуум: человек ушёл — и его нет. Я поглощал вторую добавку, когда телефон зазвонил снова. Я посмотрел на младшего брата — тот хитро зыркнул из-под чёлки: «Опять она?».

Я взял трубку.

— Алло.

— Игорь?.. — голос Лили дрогнул. — Извини меня... шмыг... я дура... шмыг... я просто соскучилась, а ты такой холодный...

Она рыдала так искренне, как умеют только в шестнадцать лет, когда кажется, что мир рухнул из-за одной резкой фразы. Твою мать. Я замер. Прагматик внутри говорил: положи трубку, завтра в шесть утра подъём. Но женские слёзы — это единственное оружие, против которого у меня, со всеми моими знаниями из будущего, не было защиты. Никакой.

— Ну всё, всё, Лиль... — голос предательски смягчился. — Хватит сырость разводить. Погорячились.

— Приезжай... пожалуйста... мне так плохо... мама ушла в гости, я одна...

Я посмотрел на часы в коридоре. Счётчик в голове щёлкнул: час туда на автобусе, час там — вытирать сопли и обещать вечную любовь, час обратно по морозу. Минус три часа сна.

И всё это потому, что я связался с малолеткой. Боливар, может, двоих и не вытянет, но сейчас этот Боливар покорно поплёлся седлаться.

— Жди. Скоро буду.

Я положил трубку и посмотрел на брата.

— Куда ты опять?

— Спасать мир от наводнения. Скажешь родителям — в двенадцать буду. Наверное.

Матерясь про себя, я застёгивал ботинки. Спина отозвалась острой болью. Перед глазами стоял выпуклый четырёхугольник, в реальности ждала заплаканная девчонка. Я вышел в холодный подъезд, пахнущий кошками. Вечерний Хабаровск встретил колючим ветром и пустотой улиц.

— Игорь Дмитриевич, ты идиот, — констатировал внутренний голос.

— Знаю, — ответил я, прыгая через три ступеньки.

Впереди был марш-бросок. Геометрия подождёт. Английский подождёт. Империя... ну, империя подождёт ещё пару часов, пока её будущий emperor работает бесплатным психологом для первой красавицы школы. Так, во всяком случае, сказал бы Олег, если бы увидел меня сейчас.

Сорок минут в промозглом автобусе, где иней на окнах толщиной в палец, и ещё двадцать минут марш-броска по заснеженному Хабаровску.

Всё это ради того, чтобы выслушать прерывистые всхлипы и размазать тушь по щекам.

Лиля встретила меня в дверях — с распухшим носом, в маминой халате, большом и шёлковом, явно не по размеру. Обняла, уткнулась лбом в грудь и просто стояла так, тихо шмыгая.

Я стоял и думал: вот оно. Детский сад. Штаны на лямках.

И при этом — не мог уйти.

Вот в чём был весь ужас ситуации. Не в том, что я приехал. А в том, что стоял и чувствовал это тепло сквозь чужой халат, и что-то внутри — не малолетка, не старик, а какой-то третий, совсем тихий — просто молчало и никуда не торопилось.

— Ты приехал, — прошептала она наконец.

— Приехал.

— Я думала, не приедешь.

— Я тоже так думал.

Она подняла голову. Смотрела — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять: всё в порядке или надо снова плакать.

— Злишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного. Но не на тебя.

— А на кого?

Я помолчал.

— На себя. За то, что приехал.

Она засмеялась — сквозь слёзы, неожиданно. Смех получился странным, немного всхлипывающим, но настоящим. И я вдруг понял, что именно этот смех — сквозь слёзы, в чужом халате, с размазанной тушью — и есть она. Настоящая. Без кокетства и командных ноток. Просто девочка, которой было плохо и которая позвонила единственному человеку, от которого не ждала ничего, кроме правды.

Это было хорошее качество. Жаль, что я знал, чем оно обычно заканчивается.

— Ты ужасный, — сказала она.

— Знаю.

— Но всё равно приехал.

— Знаю.

Она снова уткнулась лбом в грудь. Я обнял её — потому что иначе было нельзя, потому что она ничего плохого не сделала, потому что просто была шестнадцатилетней девчонкой, которой было одиноко. И это одиночество я понимал лучше, чем хотел бы.

Я стоял и думал: вот же дитё. Искреннее, тёплое, живое. И я с ней — как взрослый мужик, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь стоит, не зная, как выйти, не обидев.

— Лиль, — сказал я в темноту над её головой.

— Что.

— Я так не могу. Ночные марш-броски через весь город — это не я. Не потому что жалко времени. Просто мне нужно знать, что у нас что-то настоящее. Не «позвони срочно, мне плохо».

Молчание.

— Настоящее, — повторила она. Примеривала слово — я чувствовал это.

— Да.

Пауза.

— Хорошо, — сказала она просто.

Только два слова. Без обещаний, без объяснений. Просто — хорошо. У меня на секунду перехватило горло.

Я ушёл в половине первого. Она стояла в дверях — маленькая фигура в большом халате на фоне жёлтого света. Я не оглядывался.

И ещё знал другое: она вырастет. Станет кем-то — умной, сильной, может быть, счастливой. И не вспомнит этот вечер, этот халат, эти слёзы. А если вспомнит — улыбнётся. Потому что в шестнадцать всё кажется концом света, а потом выясняется, что это была просто жизнь.

Я-то знал. Я уже проходил это. Только с другой стороны.

Обратный автобус в час ночи.

Публика специфическая. Мужик с авоськой, от которого разит «Агдамом» на три сиденья вперёд. Тётка в шубе, спящая стоя — видимо, годами тренировалась. И я — с размазанной помадой на щеке и вакуумом в голове.

Автобус трясся, фонари за окном плыли в морозном мареве, и я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Пятнадцать лет. Фингал. Помада на щеке. Геометрия не выучена.

Семьдесят шесть лет за плечами — и ни одного совета самому себе, который работал бы прямо сейчас.

Вот в чём была настоящая проблема. Не усталость. Не деньги. Не Лиля с её слезами. А то, что я знал всё наперед — и при этом был так же беспомощен, как любой другой пятнадцатилетний идиот в этом городе. Знание будущего не давало иммунитета от настоящего. Оно просто делало боль чуть более осознанной. Что, если разобраться, ещё хуже.

Кто кем рулит? Я этим телом — или оно мною?

Ответ я знал. Он меня не радовал.

В два ночи я рухнул на кровать не раздеваясь.

Через пять минут — по ощущениям — будильник.

6:30. Надо повторить то, что вчера пытался впихнуть в голову, но так и не впихнул. Память сопротивляется, как заржавевший замок. Начал отжиматься. На восьмидесятом разомкнул глаза, на сотом понял, что всё ещё хочу сдохнуть. Холодный душ не взбодрил — он просто добавил к усталости озноб. Завтрак в полубреду, и вот я уже на улице.

Минус тридцать за окном. Воздух такой, что его не вдыхаешь, а проталкиваешь в лёгкие маленькими осторожными глотками. В темноте бреду в школу и думаю только об одном: если я не научусь отсекать лишнее — я сгорю. Тихо, незаметно, раньше, чем начнётся то, ради чего я здесь.

Восемьдесят процентов сил уходит в шум. Ночные поездки. Гнилая морковь. Попытки быть приличным человеком для всех сразу. А двадцать процентов — те самые, которые реально работают: английский, связи, знание — они задыхаются в хвосте.

Боливар двоих не вытянет. Это я понимал головой.

Только голова сейчас плохо слушалась.

— Пахомов, к доске!

Голос математички — как выстрел.

Кто сказал, что детство беззаботно? Тот человек явно не пытался в 6:30 восстановить свойства параллелограмма после ночного рандеву и смены на овощебазе. Детство — это когда у тебя нет денег, нет прав, нет права голоса, зато есть домашнее задание и обязательная явка.

Но тело — молодое. Стоило встать, как адреналин вымел туман. Я вышел к доске, начертил фигуру, выдал всё, что успел впихнуть за завтраком.

Четвёрка. Ошарашенный взгляд училки. Прищуренные глаза Ленки.

Ну да. Иногда и так бывает.

Французский на автопилоте. Пятёрка.Но спроси она меня за пятый класс и я не отвечу. Физика — забыли. Химия — интуиция и остатки знаний, наскреб на троечку. Жить можно.

После уроков я приметил её.

Полная девочка из параллельного. Имени не помнил, но помнил главное: перевелась специально, ради английского в спецгруппе. Значит, родители думают наперёд. Такие люди — редкость. В 85-м году родитель, который отдаёт ребёнка на английский вместо духовых инструментов — это человек, который уже что-то чувствует. Нюхом. Ещё не понимает что, но чувствует.

Я прибавил шагу.

— Привет.

Она посмотрела на меня как на говорящую собаку.

— Привет. Тебе в другую сторону, Пахомов.

— Мне нужна помощь. Серьёзно.

— По физике не знаю.

— По английскому.

Она остановилась.

— Ты? Английский?

— Я. Английский. Удивительно, правда?

— Немного, — призналась она.

— Мне репетитор нужен. Частный. Понимаю, звучит тупо, но мне больше не у кого спросить.

Она оглядела меня — фингал,красные глаза.

— Зачем тебе английский, Пахомов? Честно.

Я помолчал секунду.

Честно? Потому что я знаю, что будет через пять лет. И что сказать ей об этом?

— Хочу знать, как правильно сказать «сдавайтесь» на международном уровне, — сказал я.

Она хмыкнула.

— «Surrender».

— Вот видишь. Уже прогресс.

Пауза. Она смотрела куда-то в сторону, покусывая губу.

— Трёшка за урок, — сказала она наконец, тихо. — Минимум. И это если возьмут. Мама два месяца просила через знакомых из гороно, прежде чем тётя Роза согласилась.

Три рубля. Моя вчерашняя пятёрка из подвала — меньше двух уроков.

Я стоял и считал. Не деньги — я считал время. Сколько мешков, сколько подвалов, сколько подъёмов в шесть утра — за один час с тётей Розой. И стоит ли оно того.

Стоит. Потому что это не расход. Это инвестиция. Единственный вид вложений, который здесь вообще имеет смысл.

— Спроси у мамы. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня долго. С тем выражением, с которым смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину.

— Ты странный, Пахомов. Раньше был обалдуй.

— Проснулся.

— Это заметно. — Пауза. — Спрошу.

Она пошла к воротам, утопая в снегу по щиколотку. Я смотрел ей вслед и думал о трёшке, о морковке, о тёте Розе, о том, что будущее строится из таких вот неудобных, дорогих, холодных моментов.Никто тебе не скажет заранее, какой из них окажется важным. Ты узнаёшь об этом потом. Когда уже поздно что-то менять.

Я еще раз бросил взгляд на удаляющуюся . девушку Понятно не спросит, английский такой же дефицит как финские стенки. Но информация есть и будем копать дальше

Я поднял воротник и пошёл домой.

В голове было тихо. Не потому что всё хорошо. Просто потому что на шум уже не было сил.

Иногда это одно и то же.