Когда всё плохо и ещё хуже

— Ритт, в кого ты у меня такая идиотка? В отца, видимо?

Ранлитт мрачно посмотрела на матушку, но благоразумно смолчала.

— Я обещала его отцу, что человечек проживёт не слишком счастливую, но долгую и обеспеченную жизнь, — голос Малсары тёк ядом, — а ты угробила его в первую же неделю.

— Он пока что жив, как видишь, — угрюмо возразила совсем не счастливая новобрачная.

— Вот именно — пока. У здорового человека или эльфа шансы были бы примерно пополам, у гнома или орка — два к одному, но раненому или больному выжить удаётся редко. А ты, стало быть, не заметила, что человечек ранен и толком не поправился?

— Но это же говорится о крови! — попыталась возразить Ранлитт.

— А чем, позволь тебя спросить, остальные твои жидкости так уж отличаются от крови? — ласково спросила матушка.

Дочь шумно выдохнула, но ответить на это было нечего. Ей в самом деле не пришло в голову, что её… хм… жидкости могут представлять для супруга какую-то опасность. Никогда она не беспокоилась о том, чем близость с нею обернётся для её двуногих любовников. «А могла бы, кстати, и побеспокоиться, — мрачно подумала она. — Законный супруг как-никак, не случайный партнёр. Похоже, пребывание в человеческом теле плохо влияет на мозги».

А начиналось всё… да плохо начиналось, что уж там говорить. Поскольку супруг то ли слышал хоть что-то о драконьей крови, то ли просто помнил, что Ранлитт — драконица, пусть и в человеческом теле, но держался он заметно скованно. Не то чтобы боялся, но явно чувствовал себя не вполне уверенно. Так что новобрачная предложила ему для начала то, что люди обычно именуют «эльфийским поцелуем». Он согласился, потом неумело, но старательно оказал ей ответную любезность, а наутро у него болело горло и вообще лихорадило слегка.

Однако он предположил, что простудился-таки во время полёта, несмотря на меховой плащ, и супруга имела глупость с ним согласиться. На следующую ночь Бертран честно исполнил супружеский долг, а к утру у него начался сильный жар, рана на бедре открылась, и из неё розовато-серыми хлопьями обильно полезла какая-то мерзость. К появлению в башне Малсары, которой перепуганная дочь послала Зов, Бертран уже метался в бреду, то оправдывая перед кем-то свою мать: «Ей же было всего семнадцать, как она могла устоять перед самим королём?» — то объясняясь, видимо, со своей пассией: «Не сердись, пожалуйста, милая! Ты же видела, во что превратилась наша крепость — и таких крепостей по всей стране десятки. А если следующим летом к нам опять кто-нибудь нагрянет?» Ранлитт только головой качала, поражаясь, какого самоотверженного идиота послала ей Прародительница Сущего на пару с её собственной матерью.

— Если ты отнесёшь меня к Долгому Мысу, я поищу там целителя, — безнадёжно сказала она.

— Бесполезно, — отрезала Малсара, трогая пылающий лоб больного. — Или он сам справится, или умрёт, чем бы его ни поили. — Она перевела на дочь пустой равнодушный взгляд и сказала буднично и оттого ещё более пугающе: — Молись Прародительнице Сущего, Ритт, чтобы он выжил, потому что иначе мне придётся тебя убить. Я, видишь ли, дала слово. Не знаю, значит ли это хоть что-нибудь для тебя, но мне моя репутация, представь себе, дорога.

Та тоскливо кивнула. У Малсары были дети и кроме неё, а с нею мать возилась неприлично долго, даже когда она ещё была нормальным молодым драконом, без всяких проклятий — слабость, вполне простительная по отношению к последнему птенцу. Но там, где речь заходит о репутации, никаким слабостям, разумеется, места нет.

— Возможно, так будет даже лучше, — сказала она.

Мать не спросила, что она имеет в виду, только посмотрела очень уж внимательно. Потом кивнула, встала, одёргивая платье — как всегда архаичное, но роскошное, словно имело какой-то смысл красоваться перед дочерью и её слугами.

— Я вернусь дня через три, — сказала Малсара. — Если он переживёт эти три дня, за дальнейшее можно уже будет не волноваться.

— Хорошо, — вяло отозвалась Ранлитт и отвернулась к окну. Она никогда не провожала мать, чтобы не видеть, как та у неё на глазах становится драконом. Которым ей самой уже не стать. «Никогда не стать», — уточнила она про себя. Условие сумасшедшей старухи оказалось, как она и думала, пафосной чушью. Ни поцелуй прекрасного принца, ни более тесная близость с ним ничего не изменили в существующем порядке вещей. Последняя надежда благополучно издохла и была похоронена на том же кладбище, что и предыдущие: на «приличных» магов, на некромантов, на опасные и весьма дорогостоящие ритуалы…, но они хотя бы некоторое время давали силы жить дальше, к чему-то стремиться — а теперь что? Даже в спячку не впасть, как способны драконы в своём истинном облике, потому что этому хилому телу даже год без воды и пищи не продержаться, не то что век-другой. И год за годом тянуть унылую лямку серой, безрадостной жизни, в которой ты хлипкое бескрылое существо, не способное даже самостоятельно защитить свои владения? Да если матушка, спасая драгоценную репутацию, убьёт свою глупую… ладно, не глупую — легкомысленную дочь, она ей благодеяние окажет, избавив от такой судьбы!

Ранлитт против воли проследила взглядом за мелькнувшим в окне крылатым силуэтом, пока тот не скрылся из виду, а окна на юго-восточную сторону выходили большие. Очень большие, давая ощущение света и простора: башня стояла на самом обрыве, скала с этой стороны отвесно уходила вниз на добрую сотню саженей, и штурмовать с юго-востока жилище Ранлитт мог только другой дракон. Самоубийца, рискнувший связаться со старой, могучей и очень злопамятной Малсарой. Гномы, строившие башню, вставили в проёмы узорчатые рамы с пластинами кварца, бесцветными в центре, голубоватыми к краям и откровенно синими или дымчатыми по углам — цвет насыщался от центра к периферии, так что в итоге окна влетели в кругленькую сумму, дороже ворот и подъёмного моста. Зато сквозь них и зимой, и летом можно было любоваться долиной внизу, а в ясную погоду даже башни Долгого Мыса можно было разглядеть в синей дымке на границе окоёма.

Ранлитт щёлкнула ногтем по безупречно-прозрачной голубой пластине и кривовато ухмыльнулась: интересно, если Бертран умрёт, а сама она будет убита, хватит ли у родственников супруга наглости и самонадеянности, чтобы потребовать свою часть наследства? Сводного братца, того, который стал паладином ордена Пути, могут, к примеру, поддержать господа магистры… правда, семье в таком случае мало что перепадёт. Впрочем, вряд ли матушка поделится с кем-то хоть монеткой, а захватить собственность Малсары нелегко. Те, кто пытался это сделать, уже никому не расскажут о своих попытках. Впрочем, — она нахмурилась, — если ещё какой-нибудь не в меру пронырливый маг попытается использовать тот же способ, что и с нею… Мать, конечно, очень стара и очень сильна, мало кто способен обратить её против её воли, но сама возможность…

Бертран застонал, Ранлитт неохотно оторвалась от окна, подошла к постели супруга и положила ладонь на его лоб. Обычно что люди, что эльфы казались драконам холодными. Иногда это дразнило и возбуждало, иногда вызывало отвращение. Бертран, метавшийся в бреду, по ощущениям напоминал ей другого дракона в человеческом обличье — вот только для человека это была почти верная смерть.

Она выловила из таза полотенце, чуть отжала его и протёрла лицо, грудь и плечи супруга. Толку от этого не было ни малейшего, по её мнению, но помогало занять руки и вообще создать иллюзию, что за больным трогательно ухаживают.

— Ну что, мой супруг, — спросила Ранлитт Бертрана, — мне осталось три дня. А тебе?

Вопрос предсказуемо остался без ответа.