Немного о цветах

Имена и описания драконов нагло украдены у Барбары Хэмбли

— Какая она красивая.

— И это рыцарь говорит о драконе?

Бертран удивлённо оглянулся на супругу — для этого он с откровенной неохотой оторвался от окна, даром что снаружи сеялся унылый мелкий дождь и картина за окном была затянута мутной серой пеленой.

— А настоящий рыцарь должен звать орков трусами, гномов — слабаками, а эльфов — тупицами? Ну, тогда я не настоящий. Твоя мать очень красива, и я охотно это признаю. Мне показалось в первый раз, что она чёрная, а она такого глубокого синего цвета, как небо ясным поздним вечером, только вместо звёзд серебряный узор по спине и бокам…

— Да ты, я смотрю, поэт в душе, — усмехнулась Ранлитт.

Бертран вернул ей усмешку:

— Да я не только в душе могу. У нас в крепости целую зиму прожил бард, он мне и объяснил основы стихосложения. И на лютне играть научил заодно. Ну так, немного. Насколько позволяют руки с мозолями от меча.

— Значит, вы с ним целыми вечерами болтали о стихосложении? — Обе совместно проведённые ночи запомнились Ранлитт именно тем, что супруг, вместо того чтобы отвернуться и захрапеть, как полагается порядочному мужчине, был прямо-таки по-женски разговорчив. Он, понятно, не спрашивал: «А ты меня любишь?» — но совершенно точно был уверен, что время между супружеским долгом и сном надлежит проводить именно так — за лёгкой болтовнёй ни о чём.

— Не только, конечно. У человека… полуэльфа, который прошёл пешком от морского побережья до Злого хребта, всегда было о чём рассказать в обмен на кружку вина и еду поприличнее, чем в кантине для рядовых. Но он мне хотя бы втолковал, что такое размер и ритм.

— Значит, ты пробовал писать стихи? — с любопытством спросила Ранлитт. — Понимаю, очень удобно — не надо тратиться на барда, чтобы сочинить послание своей пассии. Про закатное облако лёгких волос, про синие очи, пленившие душу, про губы, подобные розам цветущим, можно писать поэмы в лигу длиной, верно?

— То, что тебя не трогает, можно тянуть вообще бесконечно.

Бертран снова посмотрел на дождь в окне, потом перевёл взгляд на супругу. Когда он пришёл в себя, он первые два дня не мог даже голову поднять от слабости, его кормили с ложки, как младенца, и чтобы чем-то себя занять, он сложил про себя… ну, стихами, настоящими стихами это было вряд ли, но вот как-то само придумалось, он только придал форму.

Я не летаю по ночам,

И ты не смотришь за окно.

Там в небе пусто и темно,

И лишь луны горит свеча.

Ты можешь спать: луна в окне

Так одинока, так светла,

Но два драконовых крыла

Не унесут меня к луне.

Нет, не играет лунный свет

На чешуе моей брони,

И звезд холодные огни

Не мчатся мне навстречу, нет.

И грозы, громами ворча,

Свивая молнии в кнуты,

Меня не гонят с высоты…

Я не летаю по ночам.

Вслух это прочесть он не рискнул. Не потому что боялся насмешек, а опасаясь слишком задеть супругу, лишившуюся крыльев. Так они и молчали, глядя, как бесконечный серый дождь падает и падает с низкого неба на давно уже безнадёжно промокшую землю.

— А по-настоящему чёрные драконы есть? — спросил Бертран, когда молчание не просто затянулось, а начало уже давить всерьёз.

— Я знаю только одного, — рассеянно ответила Ранлитт. — Моркелеб чёрен, как тьма в подземельях. Про него, правда, уже давно ничего не слышно, но я этому только рада. Если спит, пускай поспит ещё немного. Ещё этак века три или четыре.

— Я нашёл в библиотеке какой-то старый свиток без начала и конца…

— Ты поднимался в библиотеку? — перебила она.

Бертран оскорблённо выпрямился и холодно осведомился:

— Мне на это нужно твоё разрешение? Ну, прости. Я думал, я твой супруг, а не…

— Да нет же! — с досадой рыкнула Ранлитт. — Ты смог подняться в библиотеку? А твоя рана?

— Да мне уже гораздо лучше, — возразил Бертран. — Я быстро поправляюсь.

— Очень, — буркнула она. — Ладно, что за список?

— Просто имена, если это имена, и цвета. «Телтевир — гелиотроповый, Сентуивир — голубой с золотом на суставах, Астирит — бледно-жёлтый, Моркелеб — единственный чёрный, как ночь…»

— А, — сказала она равнодушно, — этот… Да, кто-то зачем-то переписывал всех известных в то время драконов. Кстати, Астирит не бледно-жёлтый, а бледно-жёлтая. Это она, а не он. Очень странная была особа. Я понимаю, раз в столетие-другое бросить клич, чтобы найти самца для следующей кладки — это слишком редко. Мы же для того и превращаемся в вас, двуногих, чтобы развлечься немного. Но Астирит вечно путала любовников с едой, прямо не драконица, а паучиха. Я говорила ей, что добром это не кончится, но она возражала, что отпускать тех, кто уже побывал в её пещере, глупо и недальновидно, обожглась уже разок: парень уволок на себе столько подарков, что внукам должно было хватить на безбедную жизнь, а он собрал целую толпу таких же идиотов и явился к ней, чтобы отнять остальное. Вот теперь, говорила Астирит, она и съедает любовников, чтобы уже точно никому ничего не разболтали. Я не понимала, зачем вообще таскать их к себе в пещеру, но ей нравилось заниматься любовью на золоте — два удовольствия разом, так она говорила. Ну, и нарвалась однажды…

— А ты?

— Что я? Я такие вещи не смешиваю и в свою пещеру никогда никого постороннего не пускала.

— Но людей ты… — Бертран чуть запнулся, но всё-таки закончил: — ела?

— Один раз, — Ранлитт склонила голову к плечу и насмешливо уставилась на него невозможными ярко-синими глазами. — И поняла, что больше никогда такую дрянь в рот не возьму: чуть не сдохла от изжоги.

Она окинула смешавшегося супруга придирчивым взглядом и подумала, что тот быстро, просто нечеловечески быстро поправляется. По-драконьи быстро и надёжно, выгнав из тела яд, оставленный недоумками-лекарями в зашитой ране, сращивая рассечённые мышцы, затягивая рану новой кожей. Теперь, раз уж он не умер от действия ядовитых драконьих жидкостей, убить его станет гораздо труднее, и убивать надо будет сразу наверняка, чтобы не уполз и не отлежался после раны, смертельной даже с точки зрения орка или гнома — существ куда боле крепких, чем люди… Что ж, супруг, который станет здоровее и выносливее, состарится позже, а умрёт не в жалкие человеческие семьдесят, а хотя бы в гномьи сто двадцать, драконицу вполне устраивал. От него, конечно, было много хлопот, зато с его появлением в башне стало не так скучно.

Она ещё даже не представляла, насколько.