Чем заняться супругу дракона

Беженцев было десятка полтора или два — грязные, потрёпанные, измученные долгими переходами по бездорожью люди крестьянского, по большей части, вида, а с ними два совершенно явных дезертира. По крайней мере, для Бертрана их солдатское прошлое было несомненным. Такие обычно прибиваются к разбойничьим шайкам, он ещё дома на них насмотрелся досыта, участвуя вместе с братьями в облавах, а эти вот почему-то увязались за беженцами. Один под чересчур внимательным взглядом господина барона стушевался и потихоньку переместился за спину могучей тётки с исполинской котомкой за широкими, как не у всякого мужика, плечами. Второй, рыжий здоровяк с круглыми жёлтыми, настоящими кошачьими глазами, на пристальный взор его милости ответил с весёлой наглостью человека, которому терять нечего, зато и плакать не о чем.

Бертран усмехнулся. Он не дослушал мужичка, который путано объяснял, как они тут оказались, стараясь избегать таких неприятных слов, как «налоги», «подати», «оброк» и прочие обязанности земледельца по отношению к своему королю и к своему сеньору. Наречие жителей Краснолесья понять было несложно, кроме забавных окончаний да тягучего выговора, не сильно оно и разнилось с родным, а о значении совсем уж незнакомых слов легко было догадаться по смыслу остального сказанного. Да и слушать там, в общем, было нечего, и так всё было ясно: неудавшийся поход на соседей больно ударил по Краснолесью — расходов было много, добычи оказалось мало, и чтобы вернуть потраченное на войну, король повысил налоги, а население, которое и до войны жило небогато (почему оно, население, войну сперва и поддержало: пусть и соседям будет плохо, не только им одним), начало от такого счастья разбегаться кто куда. Не все, конечно — самые отчаянные… или отчаявшиеся. Словом, Бертран испытал даже лёгкое злорадство от того, что принимает на землях своей супруги крестьян, бежавших от недавнего противника.

Они обедали с Ранлитт, когда им доложили о людях, стоящих возле рва, потому что мост, как всегда, был поднят даже в отсутствие видимого противника: лишившаяся чешуи и крыльев, драконица страдала паранойей в достаточно тяжёлой форме.

— А, беглые, — равнодушно сказала супруга. — Гнать в шею… Хотя нет, подожди. — Слуга, дёрнувшийся было передать приказ повелительницы стражникам, остановился и замер в истинно змеиной неподвижности. Бертран попривык уже к здешней прислуге, но всё равно она его немного… пугала, честно говоря. — Берт, хочешь своих каких-никаких человечков? Бери вон этих. Надоест — прогонишь, а пока хоть займёшь время чем-то полезным. Скучно ведь тебе, наверное? Ну, почитал там, на охоту съездил, а больше и заняться нечем. Так?

Бертран, чуть помедлив, кивнул. Ему не понравилось, как его супруга говорит об этом — словно предлагает завести кота или щенка, чтобы от скуки возиться с ним, раз уж проку от него, драконьего супруга, в башне нет никакого (ни на королевскую службу, ни просто в Гнездо Грифона Ранлитт его не отпустила, заявив, что проклятие пока ещё не снято, стало быть, надо искать способы дальше, а в отсутствие Бертрана сделать это затруднительно). Но нравится или не нравится, а люди уже стояли и ждали, соизволят ли хозяева здешних мест хотя бы сказать им: «Пошли вон».

И теперь он откровенно разглядывал беглецов, то и дело возвращаясь к рыжему, нахально ухмылявшемуся в ответ.

— Как зовут? — спросил его Бертран, не дослушав сбивчивую речь предводителя про детишек, которых нечем кормить, и про баб, на которых пахать придётся весной, раз лошадей отобрали, а как им, бабам, рожать-то после такого?

— Ржавый, ваша милость, — сверкая на диво крепкими зубами, ответил дезертир. — У нас титулов нету, прозвищами обходимся.

— Десятником был?

— Никак нет, ваша милость. — И пояснил всё с той же наглой ухмылочкой: — Язык у меня больно поганый, с таким жопы лизать несподручно.

— Грамотный?

Тот чуть помедлил с ответом, наверняка прикидывая, что выгоднее — скрыть это умение или сразу занять то место в деревенской иерархии, которое даёт умение разбирать и выводить закорючки на бумаге.

— Есть маленько, ваша милость, — сказал он после недолгих колебаний.

— Отлично, — сказал Бертран. — Перепишешь всех: имя, возраст, кто кому кем приходится.

Ржавый кивнул, не спросив ни про бумагу, ни про чем писать: то ли было чем, то ли не хотел начинать новую службу с пустяковых вроде бы, но всё-таки просьб.

— А вы, — Бертран опять перевёл взгляд на… старосту, что ли, — поищите место у реки, не ближе лиги от башни: моя супруга любит покой и уединение.

Вся толпа дружно посмотрела сперва на его плащ ярко-синего бархата («Нет уж, Берт, мой супруг не будет ходить оборванцем — я не хочу быть посмешищем для остальных драконов»), потом на стоящую на стене над воротами стерву в такой же бархатной синей мантии. Та стояла, безразлично вроде бы сложив руки на груди, но толпа поглядывала на неё с нескрываемой опаской: колдунья есть колдунья, как начнёт молниями швыряться или там чуму призовёт… Лучше уж и впрямь держаться подальше и сильно не докучать. Хорошо, хоть муж у неё — просто благородный сеньор, которому только бы поохотиться да смазливую девку завалить, всё понятно и легко объяснимо. Привычно.

— Да, и ещё… — спохватился Бертран, снова оглядев толпу и не найдя у беглецов чего-то достаточно увесистого. — Ржавый, мешок в одиночку утащишь?

— Смотря с чем, ваша милость, — хмыкнул тот.

— Не с золотом, не бойся, — усмехнулся Бертран. — Стой тут, я сейчас прикажу вынести мешок гороха или пшена. Похлёбку сварите на всех, что ли.

Новоявленные подданные сделали попытку попадать в ноги великодушному сеньору, но тот досадливо отмахнулся: лучше делом займитесь. И народ двинулся через редкий позолоченный лесок вниз, к реке — искать место для будущего поселения.

— Мы намного южнее Срединных земель, да? Здесь листопад только начался, даром что горы, а у нас уже последние листья должны были осыпаться.

— Южнее — не намного, но гораздо западнее, ближе к морю. А ближе к морю климат всегда мягче.

— Да? — удивился Бертран. — Почему?

— Берт, — простонала Ранлитт, в притворном ужасе хватаясь за голову, — ну почему ж тебя в детстве Храму не отдали? Какой ты, ко всем вивернам, рыцарь? Ты же любопытный, как молодой крыс: во все дырки залезешь, а где их нет — прогрызёшь. В жрецы тебе надо было.

— А я отважным олухом стал, — усмехнулся он. — Старший брат предлагал, но матушка встала насмерть: её семья новую веру так и не приняла, она сама до сих пор молится Матери Всех Живущих и про жрецов Девяти даже слышать не хочет.

— Старая семья? — Ранлитт как-то подозрительно сощурилась. — Очень старая, да? Настолько, что даже совершенно обнищав, места при дворе не потеряла всё равно? Тогда я догадываюсь, почему ты выжил: в тебе уже была драконья кровь. Десять раз разбавленная капля, но этого хватило. Ты любишь мои окна, тебя ни в какую погоду не выгнать с крыши, тебе часто снится, что ты летаешь, — она не спрашивала — просто перечисляла, и Бертран только механически кивал. — Какого цвета твои крылья?

— Серые со стальным отливом. Ритт, я…

— В последнее время видишь такие сны ещё чаще, чем в детстве, — кивнула драконица.

— Откуда ты…

— А ты бы видел своё лицо, когда подходишь к парапету, — усмехнулась она.

Бертран, смешавшись, промолчал. Он в самом деле после своего выздоровления почти каждую ночь кружил над горами, лениво пошевеливая стальными крыльями, ловя в них восходящие потоки. Пару раз рядом летел васильково-синий с золотом, ослепительно-красивый дракон, но обычно Бертран был один. Внизу проплывали леса — то всех оттенков зелени, то медовые, охристые, пурпурные, то заснувшие в снежном серебре; а ещё голубые, как отражённое небо, озёра, сверкающие водопады, одинокие скалы… А ещё был город. Небольшой, но хорошо укреплённый, с широкими прямыми улицами город из светло-серого камня, блестевшего на солнце слюдяными искрами: сказочно-красиво и очень неудобно для вражеских стрелков. На башнях бились на ветру штандарты с драконами, и был этот город чем-то очень знаком, хотя никогда в жизни Бертран в таких не бывал — было в нём что-то не вполне человеческое, возможно, вот эта строгость и чистота линий: что-то от гномов, что-то словно бы от эльфов…

— А кто-нибудь ещё из твоих любовников выживал? — Про волшебные цветные сны говорить не хотелось, даже с супругой-драконицей.

— Понятия не имею, — безмятежно отозвалась она. Она рылась на какой-то из бесконечных своих книжных полок, бормоча: «Не то, и это не то…» — А ты часто интересуешься, что едят и во что одеты твои бастарды?

— Нет у меня бастардов, — возмутился Бертран. — Мне на четырнадцать лет матушка подарила зачарованный поясок и велела повязывать его на каждую девицу или вдовушку, которая мне приглянется. Слово с меня взяла перед алтарём, что я не буду… — он прикрыл глаза, вспоминая дословно, — плодить недостойных владеть половиной моей крови.

— Чудо что за женщина, — одобрительно сказала Ранлитт без следа обычной своей иронии. — Красавица, да ещё и умница. Не удивительно, что Тристан влюбился настолько, что сам подыскал ей мужа, раз уж признать тебя сыном побоялся.

— Побоялся?

— Ну, я слышала про пару фавориток, скончавшихся от родильной горячки, и про одну, отравившуюся несвежей рыбой: не насмерть, хвала Прародительнице Сущего, но сильно подурневшую после долгой болезни. А ещё говорят, будто ваша королева не только красавица, но и весьма учёная дама: звёздами интересуется, алхимией, ядовитых гадов держит в специальной комнате с медными сетками до потолка… Вот она, нашла!

— Что нашла? — не понял Бертран, еле успевающий переваривать вывалившиеся на него подробности дворцового жития.

— «О рельефах обитаемого мира, о погодах, им соответствующих, о древах и травах, в разных областях произрастающих, о зверях, гадах и птицах…» В общем, почитай, сам узнаешь, почему ближе к морю климат мягче. Пишет… вернее, писал многомудрый Багир Киссэнский очень внятно и доступно, да ещё и с рисунками, чертежами и схемами. Держи, любознательный ты мой.

— Подожди, — книгу Бертран взял, но упрямо тряхнул головой, — я-то теперь для женщин опасен, как ты сама для мужчин?

— Нет, разумеется, — Ранлитт даже глаза закатила к сводчатому потолку. — Если тебе снится, что ты дракон, это вовсе не значит, что ты им и являешься. Не опасен ты ни для женщин, ни для мальчишек. А кстати, ты собрался мне изменять?

— А тебе нужна моя верность? Как скажешь, дорогая супруга, — ядовито отозвался Бертран, успевший усвоить, что говорить с нею вежливо и терпеливо — себе дороже. — Тогда я с тебя требую того же: у нас ведь равный брак, не так ли? Будешь хранить мне верность и сейчас, и через тридцать лет, когда я превращусь в лысого толстяка, страдающего одышкой.

Увы, пронять драконицу не удалось.

— Глупый человечек, — сказала Ранлитт снисходительно, — а с чего ты решил, будто мои критерии привлекательности хоть немного соответствуют твоим?