Кому — заботы, кому — забавы

Мать Всех Живущих была милостива к поселенцам: после двух недель нескончаемых дождей установилась ясная, а днём так даже тёплая погода. Мужчины споро расчистили на высоком берегу Серебрянки место под строительство и поставили один на всех пока что дом, понимая, что главное для них сейчас — как-то пережить эту зиму. Его милость господин барон оказался, хвала Матери, человеком добрым и не скупым — дал на первое время муки и крупы, инструментом кой-каким поделился, но все разговоры с поселенцами вёл либо во дворе общего дома, либо у моста. В башню же никого не требовал даже на хозяйственные работы (о чём никто из беглецов нисколько не жалел: своё бы успеть сделать, не то что на сеньора работать), а когда он уходил в ворота, мост немедленно поднимался снова, оставляя между двухсаженной стеной и пустырём глубокий, с крутыми стенками ров, на дне которого из жирной, даже на вид липкой чёрной грязи угрожающе скалились ржавые кривые железки самого хищного вида, а что скрывалось под слоем этой самой грязи, о том и думать не хотелось. Даже Ржавый при всём своём нахальстве за ворота крепости заглянуть не сумел, только подтвердил, что служат колдунье и её супругу змеелюды, самые настоящие, как в сказках про драконов, укрепив товарищей по несчастью во мнении, что от башни надо держаться подальше. Выплачивать подати, когда станут на ноги, просить у барона защиты от лихих людей и нелюдей, но его жене-колдунье лишний раз на глаза не попадаться.

— А колдунья здешняя до того сильно могучая, что ей дракон служит: как позовёт она, так и летит, ровно ястреб ручной, потому башня и зовётся Драконьей. Захотела бы эта самая Ранлита, давно бы всё княжество захватила, да ей недосуг — она всё зелья варит, чтоб бессмертной стать. — Народ уже поужинал, но из-за длинного стола вставать не спешил, с интересом слушая россказни Мики, который вообще-то был тот ещё врун, зато рассказчик отменный. То, что надо для таких вот вечеров в преддверии наступающей зимы, когда даже руки особо нечем занять, поскольку всего хозяйства пока — один дом на всех, а всей скотины — мышей, и тех нет.

— Да она и так уж, поди, бессмертная, — усомнился щуплый мужичок с редкими сивыми волосёнками вокруг плеши и вместо бороды. — Люди-то болтают, будто она тут уж второй, не то третий век сидит, а с виду не старше господина барона.

— Не, — авторитетно возразил Мика, — была бы бессмертная, на кой ей сдалась такая башня? А раз она за стеной, да за рвом, да за мостом, так стало быть, можно её убить. На то, видать, и в мужья благородного сеньора взяла, чтобы командовал ейными змеелюдами, ежели кто сунется.

— А вдруг колдунья кровь из него пьёт? — спросил чей-то жалобный женский голос. — Или эти… декокты варит? Жалко ведь: красивый, молоденький, добрый такой…

— Она тебе кто, упырица? — фыркнула Дара. Уж эту-то красотку Ржавый и в полной темноте бы по голосу опознал. — Не пьёт она из его милости кровь и декокты не варит, здоров его милость — тебе бы так.

— А ты уже проверила? — ревниво спросила ещё одна бабёнка.

Дара снова фыркнула, но уже так, что всем стало ясно: проверила, и не раз, и осталась вполне довольна мужским здоровьем господина барона. С какой радости сбежала вместе с Микой обозная девка, она и сама не говорила никому, и болтун Мика только хмыкал да плечами пожимал, но подработать прежним ремеслом она никогда не отказывалась — правда, и заработанным легко делилась с попутчиками, особенно выделяя ученика лекаря: «Он же блаженненький, не покормишь — сам и не вспомнит».

Ржавый все эти разговоры слушал, но сам помалкивал — он из-за стола встал, едва поел, и теперь валялся на своём топчане у окна: дует оттуда, понятно, зато посвежее, а для тепла у него приятель есть. На них косились: куда это годится, чтобы мужик с мальчишкой одну постель делили? Но Ржавому на косые взгляды было плевать, он никому не собирался объяснять, что вдвоём просто теплее, а пусти к себе под одеяло бабу — не отвяжешься потом. Аир же едва ли вообще замечал, что на него косятся. Он жил где-то в своём, вышнем мире, в этот сходя только для того, чтобы промыть ссадину, вправить вывих или заварить травок от кашля для простуженных попутчиков. К ним потому и не лезли, хоть и косились, что Ржавый с Микой одни только и знали, за какой конец держат мечи, а другого лекаря, кроме Аира, беглым крестьянам вряд ли бы удалось найти, даже будь у них на это деньги. Которых, кстати, у них и не было.

— Глаза испортишь, — проворчал для порядка Ржавый, потому что Аир, как обычно, пытался при свете плошки с топлёным салом что-то прочесть в толстой тетради, исписанной совершенно нечитаемым для полуграмотного солдата, кошмарным лекарским почерком.

— А? Я недолго, — рассеянно отозвался Аир, упрямо разбирая торопливые неровные строчки.

— Надо для тебя у господина барона хоть огарков попросить, — сказал Ржавый. — Не дело, понятно, к его милости с такой ерундой лезть, да этих змеелюдов хрен разберёшь, кто из них ключник, а кто так, мелкая сошка.

— Лучше не надо, — торопливо сказал Аир, закрывая тетрадь. — Ещё рассердится, что ты его из-за каких-то огарков беспокоишь.

— Не будет он на такое злиться, — уверенно возразил Ржавый. — Не та порода. Сам небось каждый вечер за книжкой просиживает, больно уж говор у него… я когда у Дромара охранником служил, поневоле всяких словечек понахватался, а его милость в разговоре то и дело такое скажет — ну точно сам магик.

— Он тоже мог от супруги набраться.

— Мог, — согласился бывший наёмник. — Только из книжек-то оно верней, разве нет?

— Верней, — признал ученик целителя. — А ты не говорил, что служил охранником у гнома.

— Да мне про него лишний раз лучше вовсе не вспоминать, — хмыкнул Ржавый. — Не знаю, что у него за дела были с остроухими, и знать не желаю, только как бы бородачи и меня за компанию не прихлопнули. Я ж потому и подался в солдаты, что солдаты — они все на одну морду, мать родная не отличит, где который. Думал, послужу годика три, недомерки и про Дромара-то покойного забудут, не то что про его псину цепную, да кто ж знал, что этот ворюга так животом слаб окажется — сдохнет с червивой солонины, что для нас закупил? Так и не вышло у меня спрятаться.

— Да у тебя нигде не выйдет, — улыбнулся Аир и легко пробежался кончиками пальцев по медной щетине приятеля: время от времени тот соскабливал начинающую отрастать бороду ножом, но не каждый же день такой ерундой заниматься. — И масть не та, и характер. А ворюга — это интендант?

— Он самый, чтоб ему в следующий раз портовой шлюхой родиться. Мы его заставили самого солонину жрать, для нас купленную, а он возьми да сдохни. А какая-то сволочь нашептала господину дознавателю, что это я всех подбивал да громче всех орал, что за такие дела вовсе повесить бы надо.

— Ну, так в самом деле надо, — возмущённо ответил Аир. — А если бы вся ваша сотня отравилась?

— Так мы ж не из купеческих сынков, нас бабы новых нарожают, — зло сказал Ржавый.

Говорили они вполголоса, но последние слова как-то попали во вдруг возникший перерыв в общем равномерном гудении, и услышали их все в доме.

— Вот уж правда, — с горьким смешком отозвалась Дара. — Нарожаем. Новых, да.

— От господина барона, — ехидно поддела её неудачливая соперница.

— Его милости ублюдки без надобности, — отмахнулась Дара.

— Да много благородные думают о своих ублюдках, — возразил ей кто-то из мужиков.

— Да уж побольше твоего, — фыркнула она.

Галдёж начался по новой: женская половина обвиняла мужскую сначала в небрежении отцовскими обязанностями, потом — просто во всех грехах подряд, мужчины сперва оправдывались, потом огрызались, а там и сами перешли в наступление. Аир зевнул, положил за неимением подушки голову на плечо Ржавому и сказал под его понимающую ухмылку:

— Если я когда-нибудь и женюсь, то только на глухонемой. Чтобы и на меня не злилась, если ляпну не то, и сама молчала.

— Мальчишка — маг, ты заметил?

К немалому удивлению Бертрана, Ранлитт захотелось взглянуть, как там их новые подданные. Солнце только-только двинулось из зенита вниз, к западу, на открытом месте над рекой было по-настоящему тепло, работники вовсе остались в одних рубахах. Стучали топоры, взвизгивали пилы, влажно чавкала земля под лопатами: поселенцы вкапывали столбы для ограды, наметив её с трёх сторон — с четвёртой был речной обрыв. Завидев его милость с супругой, народ торопливо закланялся, но работу не бросил, боясь упустить погоду. Ранлитт милостиво покивала на поклоны, оглядела с седла обжитый понемногу берег, зацепилась взглядом за чернявого парнишку, который посреди общей деловой суеты одиноко сидел на поваленном дереве, слишком старом, корявом и трухлявом, чтобы использовать его для строительства или даже для ограды. Парнишка листал пухлую потрёпанную тетрадь и даже головы от неё не поднял, то ли не заметив всадников, то ли не придав значения их появлению.

— Я же не дракон, чтобы видеть магические способности, — возразил Бертран. В поселении они не задержались: Ранлитт бегло осмотрела, что уже сделано, и выслушала краткий отчёт супруга о том, что ещё его люди надеются успеть до ненастья и холодов, и они тронулись дальше — драконице скучно было в башне, и она в любую погоду выезжала верхом, в любимых её местах уже тропки пролегли за много лет.

— Скажи ему, что может приходить и брать книги по целительству.

— Ты же не хотела никого пускать в башню, — удивился Бертран.

— Во-первых, — лениво проговорила Ранлитт, — последнее, на что такой мальчик посмотрит — это розовый мрамор и хрустальные подвески в светильниках. В лучшем случае он заметит, что это красиво, не задумываясь над стоимостью. — Её супруг усмехнулся, но смолчал, не став проходиться по смешной любви драконицы к золотой посуде, золотым приборам, вышивке золотом на одежде и даже золотым наконечникам для писчих перьев. — Во-вторых, — продолжила она, — слабенький, но несомненный мажонок-целитель остался почему-то без наставника… кстати, не знаешь, почему?

— Да с его наставником случилась какая-то мутная история, — хмурясь, сказал Бертран. — То ли не от того лечил графского сына, то ли не тем… Не знаю подробностей, но старика казнили, а парня Ржавый успел увести из-под носа стражников. Должен он был лекарю за что-то, вот тот и потребовал от него спасти хоть ученика. Так, по крайней мере, он говорил.

— Если не врал.

— Если, — согласился Бертран. — Но не похоже, по-моему. Ржавый — не подарок, конечно, но я бы его у нас в крепости точно десятником назначил, а со временем, возможно, и ещё бы повысил. Наглец, конечно, каких поискать, зато умеет заставить других и слушать, и слушаться. И за спиной пакостить не станет по-тихому.

— Да, по-тихому он точно не умеет, — усмехнулась Ранлитт.

Они ехали шагом, вокруг порхали в воздухе золотые и красные листья, ложились под ноги, застилали землю ярким шуршащим ковром.

— Красиво здесь, — мечтательно проговорил Бертран. — Тот, кто назвал нагорье Золотым, наверное, пришёл сюда ранней осенью.

— А вдруг он тут золото нашёл?

— Тогда бы даже ты отсюда гномов выкурить не сумела.

Ранлитт рассмеялась, но признала:

— Да, пожалуй. Зарылись бы под землю и ковырялись потихоньку у меня под носом. Ты прав, нет здесь золота.

— И хвала Предвечной, что нет.

— Охотники скоро сюда потянутся, — сказала она. — Я их сперва гоняла, потом махнула рукой: вреда особого от них нет, зато они потом в Долгом Мысе страшные сказки про моих серпентов рассказывают, как сами чудом спаслись и другим лезть в мои владения не советуют.

— Боюсь, что скоро конец твоему покою и уединению, — заметил Бертран.

— Да в общем, — рассеянно отозвалась супруга, — хватило мне уже и того, и другого. Попробую развлечься теперь на матушкин манер: не надоедает же ей с вами возиться уже который век. Вдруг и мне покажется забавным?