Глава 4

А на следующий день началась наша с Алиской новая жизнь.

С первой же минуты меня захватила всепоглощающая любовь и нежность к дочери, да такая, от которой в груди болело при попытке отвести взгляд от маленького и немного отекшего личика.

Я не выпускала из рук свой драгоценный кулёк и не могла отлучиться даже в душ и туалет. Завтракала тоже с Алиской на руках, словно боялась, что она исчезнет, испарится, если ее положить в кроватку. Санитарке, сменившей утром теть Люду пришлось прикрикнуть на меня, чтобы привести в чувство.

Особенно дорого для меня было внешнее сходство дочери с ее отцом. Я-то сама белокожая блондинка, а Алиска получилась смугленькой и темноволосой, вся в Дениса, о котором я по-прежнему не слышала ничего нового. Не знала я и о том, что именно случилось с Мариной в родах. Вернее, — знала, несчастье с ней, и с ребенком ее, но объяснять мне, конечно, никто ничего не стал, а я, каюсь, не решилась углубляться в эту тему.

Мое тело устало от беременности и тяжёлых родов, кровь кипела от материнских гормонов и в голове умещалось мало мыслей. Все вытеснила тревога за дочь и новые заботы.

Когда спустя два дня появилась свободная минутка, я попыталась проанализировать, почему так вышло, что я не могу ни на секунду отпустить от себя ребенка. В памяти всплыло неприятное теть Людино "не задышала" и последующее нахождение мною Алиски в другой палате. Не нужно быть великим математиком, чтобы сложить два плюс два. Санитарка хотела забрать у меня дочь!

В голове тут же замелькали обрывки новостных страшилок про продажу новорожденных богатым приемным родителям, и я, ужаснувшись, решила больше не развивать эту тему и, вообще, поменьше думать о плохом. Но я хотя бы разобралась с корнями своего нежелания выпускать Алису из рук, и начала потихоньку работать с этой проблемой — приучала себя оставлять малышку в кроватке хотя бы в те дни, когда напугавшей меня санитарки не было на службе.

В палате лазарета мы с Алиской пробыли пять суток, а затем нас перевели в дом совместного пребывания.

Да, был в колонии и такой. В самом центре, окружённый дополнительным забором и утопающий в зелени, спрятался наш новый с Алиской домик. Двухэтажный, оштукатуренный и окрашенный светло-желтой краской, он походил на обычный старый районный садик, которых в любом городишке достаточно.

В этом доме жили рождённые в колонии детишки до трёх лет, были здесь и десять комнат совместного пребывания. Всем новоиспеченным мамочкам позволялось пожить две-три недели с ребенком, а после, извините, возвращайтесь в казарму и приходите только на кормление. Шесть раз в день по двадцать минут. Именно столько времени отмеряли кормящим мамам на посещение малышей возрастом до шести месяцев.

Возможность остаться с ребенком в доме на срок дольше положенного нужно было заслужить. Хорошим поведением, соблюдением режима дома, помощью нянечкам, и крайне желательно дополнительно иметь рекомендации от начальства. Главным шоком для меня стало то, что многие женщины не хотели жить с детьми. Некоторые даже не пользовались положенными двумя неделями совместного пребывания с новорожденными. Мамам было интереснее в казармах с подружками, чем наедине с младенцами.

Небольшой процент составляли те, кто вроде бы и не против жить в доме с детьми, но не согласных при этом соблюдать режим, и таких мам быстро выселяли обратно в казармы. Этим и объяснила мне тишину на втором этаже круглолицая нянечка.

— Давай сюда, в четвертую. Из третьей сегодня Иванову выселили, из первой и второй вчера двоих выгнали. Не успели ещё прибрать. Всю компашку Наталья Петровна разогнала, а то устроили тут! И ты, Дубровкина, запомни накрепко — увидят с сигаретой — одно предупреждение. Ещё раз засекут — выселение. У нас тут строго, нечего детей дымом травить.

— Я не курю, — я остановилась посередине крошечной комнаты и осмотрелась. Это не заняло много времени. Узкая панцирная односпальная кровать, маленькая металлическая детская кроватка, столик для пеленания, прикроватная тумбочка и стул, вот и все убранство нашего с Алисой жилища.

Няня Валя скептически двинула подбородком, и этим жестом выразила полное свое недоверие к моим словам, которое меня совершенно не задело.

Месяцы, проведенные в колонии, закалили, заставили посмотреть суровой правде в глаза — никому здесь нет до меня дела, а ещё — никто не обязан верить мне на слово. Я одна из огромной безликой массы осужденных женщин, и ни врачи, ни воспитатели, ни конвоиры не должны разбираться в моих проблемах и вникать в душевные переживания.

Няня, не поворачивая головы, дежурно проинструктировала насчёт режима, показала общий на все комнаты второго этажа санузел, где нам с Алисой предстояло мыться, и ушла, предоставив нам возможность самостоятельно осмотреться и отдохнуть. Первым делом я устроила дочь в кроватке, затем, оставив дверь в комнату приоткрытой, сбегала в санузел, где быстро ополоснула лицо и вымыла руки с мылом, а после долго сидела на кровати и смотрела на спящую кроху, позволяя себе немного потосковать о прошлом.

Сильно погружаться в переживания я не могла себе позволить, — волновалась за молоко, — но и совсем не думать о том, как бы все сложилось, не будь той роковой поездки, у меня не получалось. Размышляла я о том, какой бы классный, весёлый и любящий отец получился из Дениса, и какой роскошный дед из моего отца, так и не увидевшего первую внучку.

Как бы мы дружно жили, растили в любви Алиску, и, конечно, безобразно баловали ее. Особенно преуспевал бы в этом дед, ведь я назвала малышку в честь покойной мамы, которую он сильно любил, и даже появление Светланы не изменило этого факта. Грустила я и о ставшей самым близким человеком в этих стенах Марине. Сколько чудесных планов у нас с ней было! С каким трепетом мы ждали появления наших малышек и прочили им крепкую дружбу на всю жизнь, как и нам самим.

Сама не заметила, как пустила слезу, затем почти беззвучно всхлипнула, и вот я уже рыдаю, впечатав подушку в лицо, чтобы не разбудить дочь. Но Алиска всё-таки проснулась и тоже заплакала, а я, к своему стыду, не сразу взяла ее на руки, чтобы успокоить. Просто не смогла, захваченная собственной подступающей истерикой. Но зато после, когда справилась с волной отчаянных эмоций и жалостью к себе, я прижала заплаканный кулёк к груди и пообещала дочери сделать все, что в моих силах ради нашего с ней счастья.

* * *

Спустя долгих три года могу с уверенностью сказать — Алиску я не обманула, обещание сдержала, и каждый наш с ней прожитый день наполнила радостью. Даже в моменты болезни дочери я находила в себе силы улыбаться, пусть и через силу.

А сил у меня уходило много, но каждый наполненный неустанным трудом день стоил сладких детских объятий перед сном.

Три года назад я сделала невозможное с точки зрения других отбывающих наказание мам — через неделю после рождения Алиски начала помогать нянечкам и воспитателям ухаживать за детьми. Меня не понимал даже персонал, но, в итоге, я доказала, что могу приносить больше пользы тут, в доме для детей, чем в швейном цеху, и заведующая домом ходатайствовала перед начальником колонии о том, чтобы оставить меня на постоянное проживание с дочкой.

Это была первая настоящая победа, за ней последовала вторая, когда мне продлили проживание ещё на год, а на третьем году заведующая вызвала меня к себе в кабинет, и, поднимаясь по лестнице административного крыла на второй этаж, я с замиранием сердца ждала страшных слов о переселении в казарму, но то, что сказала Галина Игоревна, повергло в шок и одновременно окрылило.

— Даже жаль, Дубровкина, терять такого работника, но добрые дела не должны оставаться без награды. — Темные глаза заведующей вскользь прошлись по моей неуверенно перетаптывающейся у порога фигуре и вернулись к изучению документа, в котором Галина Игоревна периодически делала пометки. — Знаешь что это? — Двумя пальцами она приподняла уголок бумаги.

Мне с такого расстояния ничего не было видно, поэтому я отрицательно покрутила головой, а заведующая обыденным тоном пояснила:

— Ходатайство о досрочном освобождении.

Я с округлившимися от радостного шока глазами застыла и забыла сделать вдох, отчего в груди появилось ощущение жжения, а заведующая поведала мне подробности о процедуре, рассказала сколько ждать собрания комиссии о помиловании, обрисовала перспективы.

— Так что, думаю как раз до апреля-мая все решится, Дубровкина. Шансы у тебя хорошие, мы со своей стороны сделаем все возможное, дело за комиссией. У тебя есть ко мне вопросы?

Даже если бы вопросы и были, задать я их бы не смогла — слишком сильное потрясение меня охватило, и, торопливо попрощавшись, я вывалилась в коридор, где одновременно расплакалась и рассмеялась от облегчения.

Сколько бессонных ночей я провела, пытаясь придумать, как спасти Алиску от участи дожидаться моего освобождения в городском доме ребенка почти год!

Папы, которому я могла бы ее доверить, давно нет, в нашей квартире живут чужие люди, мачеха два года назад уехала куда-то к берегу Белого моря и наша с ней истончившаяся связь не позволяла рассчитывать на ее участие в Алискиной судьбе.

Про Осининых я думать не могла и страшно боялась, что они узнают о дочери Дениса, поэтому вариант с их помощью даже не рассматривала. Было отчего прийти в отчаяние, чем я и занималась каждый вечер после того, как укладывала дочь спать.

Но теперь, когда появился шанс выйти на свободу к Алисиному трехлетию, я вновь воспряла духом и до поздней ночи пыталась придумать, куда бы мне податься с ребенком после освобождения.

Родной город я не рассматривала по одной причине — Осинины. Они не должны знать об Алисе, так будет лучше для нас и для них. Из последних новостей, что я получила о них около года назад было то, что Денис пошел на поправку и у него даже успели образоваться серьезные отношения с однокурсницей, ради него переехавшей в наш город.

Меня эта новость не расстроила, я была даже рада за Дениса, так как никакого совместного будущего между нами не представляла. Я не смогу простить себя за смерть подруги, он тоже будет видеть во мне убийцу сестры, про теть Марину и говорить нечего, она ненавидит меня так сильно, как только может ненавидеть человек.

Со вздохом я перевернулась на другой бок и несколько минут разглядывала полоску тусклого света от уличного фонаря, пробивающуюся через штору в комнату. И неожиданно вспомнила, как в такую же ночь мы лежали с Мариной и вспоминали свои жизни до колонии, пока старшая по казарме грозно не окрикнула и не велела нам заткнуться. Меня тогда зацепило с какой любовью и теплотой Марина рассказывала о своем родном городе. Маленьком и провинциальном, но очень зелёном и милом.

Позже мы ещё не раз обсуждали ее родину, и каждый раз у подруги менялось лицо — становилось мечтательным и ласковым. Она действительно любила свой город, гордилась им и считала лучшим местом для житья и воспитания детей.

Правда, сама она туда возвращаться не собиралась, и причина сильно меня расстраивала, хоть Марина и избегала подробностей. Но и того, что я узнала, было предостаточно — долгое время она любила парня, и он даже, кажется, отвечал взаимностью. Ничего такого, простые улыбки и доброе отношение, хоть Марина и надеялась на большее. Может, в будущем так и случилось бы, но неожиданно в город приехал брат этого парня и с первой встречи перепугал Марину непонятным напором. Он заявил, что девушка принадлежит ему и обязательно станет его женой, но самое паршивое — тот парень, в которого была влюблена Марина, с лёгкостью отступил и оставил преданную девушку без защиты перед своим братом.

Больше Марина ничего на эту тему не рассказывала, но я и сама поняла, что ее непростая история закончилась побегом.

Вспоминать подругу было тяжело, но раз за разом я прокручивала наши с ней диалоги и понимала, что тоже хотела бы попробовать пожить в таком чудесном месте.

— Знаешь, как у нас хорошо? Река широкая через весь город, набережная старинная, очень ухоженная, администрация старается…. Храмы и часовни кругом, стены древние беленые, сейчас такие уже не строят… Купола золотые… И персидская сирень, весь город в ней…. В мае у нас рай на земле, цветущая сирень вываливается с газонов и с палисадников, стучит в окна. Дети рвут охапками и продают прохожим за копейки…. У нас тоже была сирень…

Ночью мне приснился поезд и улыбающаяся Марина с пахучим букетом в руках. Подруга стояла на пешеходном мосту над железнодорожными путями и приветственно махала нам с Алисой.

— Девочки мои любимые! Как я рада, что вы приехали.

А утром, целуя проснувшуюся дочь, я доверила ей тайну:

— Скоро мы с тобой поедем на поезде в сказочное место. Там есть речка, пляж с мелким песочком, как у вас на площадке, и очень много цветущей сирени.