Глава 12

Я скинула рюкзак и куртку в прихожей, бесцеремонно вышагивая по квартире обутой. Ничего особенного мне не бросилось в глаза, вещи на своих местах, свет везде потушен, только сумка одиноко лежала на кровати. Без неё мама редко куда-то ходила. Высыпав ее содержимое, порылась среди ненужного хлама, отыскав паспорт и кошелёк. Не похоже, что человек может уйти куда-то надолго без тех вещей, что я обнаружила при обыске сумки. Телефона не оказалось. Набор заученного наизусть номера не занял много времени, но и долго не давал результата.

Гудки терзающие меня изнутри прервались щелчком, оповещая что вызов приняли.

— Здравствуйте, — раздался совершенно мне незнакомый женский голос в трубке.

— Здравствуйте, — вторила я, не понимая что происходило.

Убрав телефон от уха, я взглянула на экран. Ошибки никакой, с фотографии установленной на вызов улыбалась мамуля, но голос однозначно ей не принадлежал. Цифры сменяющие друг друга свидетельствовали, что разговор продолжался, только я в нём не участвовала. А продолжала буравит сенсорный дисплей, не понятно с какой целью. Время ускользало сквозь пальцы, а я стояла как мумия, ни черта не понимая.

— Алло, алло. Вы меня слышите?

Естественно слышала и наверняка не только я. Голос так громко тараторит, что аж отдавал в барабанных перепонках, хотя телефон все ещё покоился в моих руках, а не прижимался к уху, как ему положено. Страх сковывал голосовые связки подобно тисками, выдавить через которые что-то более или менее членораздельное не представлялось возможным.

— Да, да, слышу, — выйдя из оцепенения, прошептала я высохшими от волнения губами.

— С кем я говорю?

— Меня тоже очень интересует этот вопрос. Это телефон моей матери, Ольги Александровны Беловой. С ней что-то случилось?

Я даже зажмурилась в ожидании ответа, как в детстве. Когда думаешь, что любой кошмар способен раствориться, если зажмуриться посильнее, накрыться одеялом и любой мрак отступит, не посмеет проникнуть через выстроенную защиту.

— Вам необходимо прибыть в третью городскую по адресу..

— Я знаю адрес, — нервно перебила. — Я живу в доме напротив через сквер. Скажите, что с мамой?

— Мы не имеем права предоставлять подобную информацию по телефону, тем более что женщина без документов, точная личность нам не известна.

В голове крутилась одна навязчивая, страшная мысль: по телефону не сообщают только о смерти пациента, в других случаях ограничиваются озвучиванием общего состояния: критическое оно или нет. Собирая последние силы в кулак, я неслась по лестнице, перескакивая через две, а иной раз через целых три ступени, лишь бы поскорее оказаться в больнице и удостовериться в чудовищной ошибке.

Сумку она могла забыть дома, такое случалось и не единожды. А телефон могли украсть, да что угодно. Все невозможное, возможно. Женщина ведь сказала, что ничего со стопроцентной уверенностью не может сообщить, потому что у пострадавшей нет при себе документов.

«Нет — это не может быть мама, я знаю, верю, что не она это.»

Я до последнего уповала именно на такого рода теорию, выскакивая из подъезда в дождь.

Бегу не разбирая дороги и не пытаясь укрыться от холодных капель, а те хлещут по лицу, как бы возвращая меня к суровой реальности, наказывая непогодой за мою борьбу с собственным здравым смыслом. Ссадина на лбу пощипывает, придавая сил и ускоряя мой бег. Тяжело дышать, ещё тяжелее ждать. Меня просят подождать пару минут пока не оформят пациента.

Я сидела на кушетке в коридоре приемного покоя. Промокшая насквозь футболка прилипла к телу и теперь противно стягивала, охватывая холодным синтетическим пленом. С волос собранных в хвост струйкой стекала дождевая вода, под стену которой я попала, когда опрометью неслась в больницу.

В кроссовках хлюпала все та же сырость, вокруг меня очень быстро стала разрастаться лужица на полу. А я постукивала пятками друг об друга, брызгая каплями и жижей из грязи на приличное расстояние.

Откуда-то из темноты вышла санитарка со шваброй и ведром на перевес. Ненавистно щёлкнув языком, разглядывая весь нанесенный мной урон линолеуму, старушка принялась за работу. Тряпка летала из стороны в сторону, мерзко причмокивая и издавая нараспев всевозможные звуки при трении о дешёвое покрытие. Видавший виды линолеум скрипел, раздражая какофонией звуков. Пришлось заткнуть уши, чтобы через них не вытек мозг воспалённый от накручивания мыслей.

— Ира?! — надо мной склонился Константин. — Что произошло?

Я вскочила на ноги, цепляясь за знакомый силуэт трясущейся рукой. Его внимательные глаза осматривают моё лицо, с интересом задерживаясь на пораненном лбу, оценивая мое состояние с врачебной точки зрения.

— Ты попала в аварию? Тебя уже осмотрели? — он переводит взгляд на дверь «приемного покоя».

Я больше не вижу его беспокойства, оно скрылось за темными ресницами, но моего положения на грани истерики не спрятать и не преодолеть.

— Скажи, что это не её привезли. Что это ошибка какая-то и мамочка жива. Пожалуйста!

Чувствовать слезы на влажном лице становится труднее, но они не заканчиваются, грозясь осушить меня до дна.

— Ольга Александровна здесь?

— Я не уверена, мне ничего не говорят. Дома её нет. С маминого телефона мне ответила женщина, попросила явиться в больницу. Больше ничего не знаю.

— Подожди меня здесь.

Костя обхватил меня за плечи. Не разрывая зрительного контакта, он произносил каждое слово чётко и внятно, делая между ними огромные паузы, словно надеялся договориться с моим разумом, находящимся на полпути к помешательству.

Через неплотно закрытую дверь я слышала голоса, но что происходило в комнате различить сквозь узкую щель не получалось.

— Все документы по Беловой ко мне в отделение передать как можно скорее. Вещи сдать в камеру хранения. Вызвать санитаров и определить женщину в морг.

— Сейчас не жарко, труп тут не скиснет. Санитары все в травме. Я же не конь, тащить ее в одиночку, — огрызнулся женский голос.

— Да хоть у черта на рогах. Имейте уважение к усопшим.

И только когда Константин вновь появился на пороге, я рассмотрела подол знакомого плаща, который свисал из-под простыни. Ею было накрыто тело. Суть отдаленно звучавшего диалога дошла до меня мгновенно, но не надолго и сменилась состоянием забытья, в которое я рухнула, как Алиса в кроличью нору.

Первым делом, что я заметила придя в себя это смена обстановки. Лампы дневного света жёстко бившие по глазам, сменились на тусклый свет торшера находившегося где-то слева от меня, насколько я могла судить своим не совсем вернувшимся сознанием. Я лежала на чём-то мягком, довольно-таки удобном, но все в той же мокрой одежде. Оторваться от подушки оказалось непростым делом. От резкого принятия вертикального положения все поплыло и меня как-то неприятно замутило.

— Тише, Ира, тише, — он усадил меня на прежнее место, устраиваясь между моих колен.

Серые глаза с тревогой смотрели прямо в мою душу. Пустую, разбившуюся вдребезги.

— Она умерла?! — не своим голосом спросила я. — Почему?

Вопрос не заключался в причинах ее смерти. Он нес другой подтекст. Мне хотелось знать, почему она ушла так рано? Почему покинула меня, а я ведь не умею жить без неё? Я как в душном коконе, невыносимо дышать, трудно шевелиться и дико больно в груди. Взять и порвать бы его, вырваться на свободу. Только нужна ли мне она без мамы?

— Смею предположить это тромбоэмболия лёгочной артерии. Но точный результат будет только после вскрытия.

— Я не хочу, чтобы в ней копались.

— Это не зависит от твоего желания или моей рекомендации. Если человек скончался в лечебном учреждении или на пути к нему в карете скорой помощи, то вскрытие производится в обязательном порядке, в целях установления точной причины смерти. Ира, так положено.

Я оттолкнула его запястье, прерывая никому не нужный контакт, но с ним не просто совладать и Костя охватывает горячими пальцами костяшки моих кистей.

— Эта информация мне её не вернёт. Нам не нужны никакие экспертизы. Ей вообще больше ничего не нужно. Это несправедливо, я даже не успела с ней попрощаться. Я ее бросила, она была одна в эти страшные минуты.

Умолкла и начала перематывать последние моменты, как киноленту. Если бы повернуть время вспять, как и собственные воспоминания, то можно было бы оказаться рядом с мамочкой. Никуда не ехать и возможно даже спасти её. Мне придется жить с этим каждый день. Просыпаться каждое утро с чувством вины и терзаться ежесекундно, что этого не изменить!

— Ты промокла насквозь. Тебе надо домой, переодеться или ты простынешь, — Костя коснулся пальцами кончика моего замершего носа. — Давай я тебя провожу.

— Нет, пожалуйста, не прогоняй меня!

Непонятно откуда я взяла силы сорваться с места, продолжая ощущать оковы его рук на своих запястьях. Последовав моему примеру он встал, возвысившись надо мной, как гора. Об неё запросто разбиться, но даже за ней не спрятаться от горя. Я словно стою на ветру со сломанными крыльями и жду падения. Мне не нужно команд, тело само готово сорваться в пропасть и больше не чувствовать тягостного камня в груди.

— Я не могу вернуться домой без неё, я сойду с ума в одиночестве. Пожалуйста, Костя, — взмолилась я, истекая слезами, хватаясь пальчиками за небритые щеки Константина. — Если здесь нельзя, я спущусь в приёмное. Не могу я домой, не могу. Понимаешь?

— Не неси чепуху. Неужели нет никого, кто бы с тобой побыл сейчас?

Отрицательные движения моей головы насторожили его. Большие ладони легли на мои озябшие плечи, стало горячо. Захотелось укутаться в обжигающие объятия и сгореть, сгореть дотла, без остатка, чтобы меня не стало, как и мамы. Я не имела и малейшего представления, как смогу жить без неё.

Уткнувшись в подставленное Костиком плечо, я разразилась новой волной истерики. Размеренные движения по спине подействовали успокаивающе, но лишь на время и спустя мгновение я снова рыдала. Не дожидаясь очередного эмоционального всплеска он пригнулся и дернув меня, подхватил на руки. Первая мысль была, что он выносит меня из отделения, избавляется от беспокойного хозяйства в моем лице, но все обстояло не так.

С воющей в голос ношей, Костя пересёк коридор и втиснулся в узкий проходик, где мне пришлось плотнее прижаться к мужскому телу, чтобы не скрестись о больничные стены. Кровь забурлила лишь на время от близости с сильным мужским телом, но вскоре свернулась в густую жижу пропитанную болью от смерти родного человека.

Наконец, поставив меня на пол в небольшой душевой, он отвернулся. Широкая спина подергивалась в такт его раскачивающим рукам. А те будто совершали ритуальный танец: то зависали по шва, то взлетали вверх и сгибаясь в локтях, ударялись друг об друга где-то в районе груди.

— Если ты уже налюбовалась, тогда раздевайся, — тихим тоном заговорил Константин, наверняка понимая, что я рассматривала его во все глаза.

Негодование от услышанного, как удар обухом по голове, звенело в ушах. Лучше бы выгнал прочь из больницы, чем ждал от меня каких-то дивидендов в эротическом ключе.

— Зачем это ещё? — сама не узнала собственного голоса, взявшего высокую октаву.

— Тебе надо принять горячий душ, — спокойно пояснил он. — А я пока раздобуду кое-какую одежду для тебя. Кстати, красное полотенце моё, можешь взять.

Константин сразу ушёл, оставив меня наедине. Он вернулся к тому моменту, как я завернулась в полотенце. Закрывая свободной ладонью глаза, Костя протянул вещи сложенные в аккуратную стопку, произнося при этом пояснения, что одежда его и другой просто нет в моем распоряжении.

Несмотря на ужасное эмоциональное и физическое состояние, нарастающую слабость в теле и разрывающую боль в сердце, я переоделась в предложенные вещи. Костин свитер доходивший мне почти до колен был приятным к телу, тёплым, источающим покой, который после сегодняшнего вечера напрочь покинет мою душу.

Слёзы снова собрались в уголках глаз и закусив губы до вкуса крови во рту, зарыдала сильней прежнего.

— Ты так обезвоживание заработаешь и ходить разучишься.

Нашёптывал на ухо Костя, внося меня в ординаторскую, а мне только и оставалось, что размазывать нюни на его шее. Не выпуская меня из рук, он приземлился на диван и расположив удобнее на собственных коленях, накинул на ноги плед.

— Выпей, тебе надо согреться и успокоиться.

Поднес к губам чашку, из которой попахивало специфическим запахом.

— Что это?

— Спирт, — в извиняющимся жесте передёрнул плечами Константин. — Прости, ничего другого нет.

— Я не буду.

— Тогда я сделаю успокоительное, тебе надо отдохнуть, у тебя впереди тяжёлое время. Слышишь?

Всё сказанное им пролетает мимо моего внимания, ударяется о стены и рассыпается на куски. О чём собственно речь? Теперь моя жизнь никогда не будет прежней, тяжёлое время наступило в ней навсегда. Алкоголь не панацея, но отличный способ забыться, а мне есть что стереть из памяти. Хотя сто граммами не залить моего горя.