Глава 16. Макс

“Мы причиняем боль тем, кого любим, не потому что хотим, а потому что боимся.”

Фёдор Достоевский

Если бы я тогда знал, что эти отношения станут моим личным апокалипсисом, что грёбаные два года моя душа будет разрываться, а сердце — болеть невыносимо от желания и невозможности иметь её целиком… Если бы я знал, что она станет для меня такой мукой, стал бы я писать ей тогда?

И каждый раз я отвечал себе: да. Потому что с ней я ожил. Моё сердце, которое давно затихло, вдруг снова начало биться.

Какой же я был болван.

Теперь, сидя один в этой проклятой камере, среди холодных стен, у меня было слишком много времени для размышлений. Я перебирал в памяти каждую нашу встречу. Каждую улыбку, каждый взгляд. В голове всплывали моменты, когда она сидела напротив меня в кафе, смеялась над чем-то глупым, а я просто смотрел на неё, и глаз отвести не мог. Я видел, как в её глазах иногда мелькала грусть, даже если она не показывала этого. Она пыталась быть сильной, но я чувствовал её боль. Её борьба с самой собой была видна, но я не мог ей помочь. Я был частью этой боли. Я мог бы остановиться, прекратить это раньше, но нет — я продолжал. Продолжал, потому что боялся потерять её, но ещё больше — признать, что она для меня значила слишком много.

Помню, как однажды я держался холодно при встрече. Мы встретились для съёмки, и всё время я старался быть бесчувственным, как чёртов камень. Но видел, как в её глазах блестели слёзы. Она не плакала, но я знал, что ей больно. Эта её скрытая боль сводила меня с ума, но я делал вид, что мне плевать. Я хотел проверить, убедиться, понять — действительно ли ей так важны наши встречи, как мне.

И, как всегда, я не сказал ни слова. Потому что писать в личку… я не мог. Не хватало духу. Я был трусом. Но я нашёл другой способ.

Сторис.

Я начал первым. Песни, кадры, фразы, намёки. Сторис стали моей формой признания. Я не умел говорить — но мог кодировать. И она, чёрт возьми, понимала.

Она не писала в ответ. Никогда. Но она отвечала сторисами. Своими. Это была тихая переписка, которую никто не видел, кроме нас. И когда я видел её ответ — песню, картинку, взгляд сквозь экран — я чувствовал: она поняла. Она считывает. Она ещё со мной. Мне нравилось это. Даже больше, чем если бы она просто написала в личку. Потому что это было глубже. Тоньше. Интимней. Мы говорили на языке молчания.

Однажды я выложил её фото в сторис. Просто молча. И наложил трек: “Why Don’t You Cry?” Да, это было подло. Да, я знал, что ей будет больно. И да — я хотел, чтобы она увидела. Чтобы поняла, что мне больно тоже.

И она поняла.

Её сторис вышла через день. “Crying in the Club” — Камилла Кабелло. На фоне — пустая комната, бокал, отражение в окне.

И текст: «Ты не видишь моих слёз, потому что слёзы из глаз легко заметить. А когда плачет сердце, они скрыты ото всех.

Бля, какой же я был идиот. Почему тогда, вместо того чтобы извиниться, вместо того чтобы признаться ей в своих чувствах, я был счастлив её слезам? Я наслаждался этим, черт возьми. Я упивался её болью, потому что она хоть как-то связывала нас. Мне казалось, что, пока она переживает, она всё ещё моя. Какая же это была иллюзия.

Я перебирал эти моменты в голове снова и снова, сидя на своей жёсткой койке. Каждая встреча, каждый разговор. И каждый раз я понимал — был слабаком. Как много я хотел ей сказать. Но каждый раз, когда доходило до дела, я затыкался. Гребаный трус.

Осмелюсь ли я когда-нибудь признаться ей, что вся эта боль, все эти разрывающие душу моменты — это я сам всё создал? Потому что боялся сказать, как сильно люблю её? И вот теперь, когда я здесь, в одиночестве, за решёткой, вдали от неё — я думаю только об этом: а если бы я тогда признался… всё было бы иначе?