Глава 16

Данила

Куда исчезла Пелагея, я догадываюсь, есть только одно место, где она смогла от меня прятаться. Серёга её на улицу не выгонит, а вот даст ли мне с ней перетереть, под вопросом.

Причину бегства девчонки я знаю, обиделась или разозлилась на меня. По чесноку, самому хреново, незачем было Леське её сестрой представлять. Чёрт, переклинило вчера, сам не врубился, чё ляпнул.

Если б Алеська не завела свою любимую песню про другую бабу, не поперлась бы наверх за тряпками, которые оставила на случай ночёвки, я б вообще про Пелагею не заикнулся. Пришлось импровизировать, не хотел, чтобы блондиночке досталось из-за меня.

Выбираюсь из джипа, накидываю на голову капюшон куртки. Снег валит мокрыми хлопьями, вокруг всё белое, храм сверкает золотом куполов, как в сказке. Во дворе копошится Иван, подметает дорожку, завидев меня, выпрямляется, опираясь на черенок метлы.

— Отец Сергий тут? — смотрю на церковь, мальчишка молча кивает.

Странный малец, Серёга рассказывал, будто он не помнит ни своего имени, ни хрена остального. Вроде его цыгане украли мелкого, воровать заставляли, таскали с собой по деревням, а потом он сбежал, так и очутился здесь.

Брательник выходит навстречу, поддерживает на плечах теплый тулуп, полы рясы утопают в снежной насыпи у крыльца. В глазах радость, между нами хоть и нет понимания, но Серёга мне всегда рад.

— Как самочувствие мамы? — негромко спрашивает, и мы идём внутрь храма, я стряхиваю с воротника налипший снег.

— Никаких изменений. Волнуется очень, как операция пройдет. Отец уговаривает ее лететь заграницу, но ты ж знаешь, какая она упрямая.

— Я попробую с ней поговорить. Слово божье имеет силу, Данила, главное, чтобы человек сам верил в лучшее. — он пытливо смотрит мне в глаза, и осторожно добавляет, — не к Пелагее ли ты приехал?

Значит, она тут, не ошибся я. И Серёга в курсе, что мы знакомы, наверное, бабка Нина настучала. Не любит она меня, считает грешником. Не так уж далека от истины.

У каждого свои убеждения, все сходят с ума по-своему, а я не верю ни в чёрта, ни в Бога.

Отрицать очевидное смысла нет, я коротко бросаю:

— К ней. — и, подумав, всё же говорю, — побазарить нам надо. Серёг, позови её.

На его лице отчётливо мелькает недовольство, я усмехаюсь. Бля, девчонка, похоже, защитника нашла, мой братец теперь до тошноты правильным стал, всем несчастным готов помочь. Грехи прошлого искупает усиленно, только сомневаюсь, что сам-то он до конца верит в прощенье своего Иисуса.

Ладно, не буду богохульствовать в стенах храма. Всему должна быть мера.

Серёга предлагает мне сесть в кресло, в его каморке душно, я расстегиваю куртку. Он хмуро косится на оттопыренный край моей футболки, угадав, что под ней пушка.

— Оставь девочку, Данила. — горячо произносит, наклонившись ко мне, — погубишь ты её, она ещё ребенок, не понимает, сколько зла в этом мире. Доверчивая очень, ласковая, хоть и вынуждена огрызаться, не привыкла к заботе, или забыла о ней. Зачем она тебе? Проиграешь, и бросишь, сломаешь ты её, Даня. По-хорошему прошу, оставь Пелагею.

Поисвистнув, я ловлю его пристальный взгляд, и мысленно аплодирую. Да, брат, куда ж тебя понесло, походу, крышу снесло конкретно. Это во мне он видит угрозу для Пелагеи, меня возводит в ранг самого объявленного подонка? Славненько, вот она, братская любовь, мать вашу!

Сохраняя невозмутимость, я беспечно улыбаюсь.

— Серёг, ты чё? Она уже не ребенок, вряд ли ей нужно твое заступничество. Не бойся, не съем я твою протеже, говорю же, кое-чё сказать ей хочу. Давай не будем раздувать проблему из воздуха, окей?

Он с досадой морщит лоб, не желая уступать. Но он меня знает, хрен уйду, пока не увижу девчонку. Извиниться же я должен, да и Леське потом правду скажу, что никакая Пелагея мне не сестра. Как всё было, так и скажу, типа, познакомился с ней у Серёги, некуда ей пойти, помощь нужна, и повода ревновать нет.

Решил ведь, что блондиночка табу, вот и не хрен самому себе напряги создавать. Леська баба нормальная, жениться на ней можно, она уже ждёт, когда созрею.

Но где-то глубоко внутри меня наравне с этими мыслями грызет понимание, что самообман вещь паршивая. Не люблю я Алесю, нет у меня к ней тех безумных чувств, как к Женьке были…

Красивая она баба, умная, обеспеченная, сына вон растит одна. Но голову я из-за нее не теряю. Пелагея, и та, глубже цепляет, хотя и тут с уверенностью не скажешь, что за хрень со мной творится.

Какое-то дикое желание помочь ей, чем-нибудь порадовать, увидеть, как она улыбается, как тянется ко мне, а не сбегает, посчитав подонком.

Бля, я хочу её, с этим ничего не поделаешь. Но тут дело не только в сексуальном интересе. Влечет меня к ней, сам не пойму пока, что именно, а думаю постоянно о ней.

— При мне говорить будете. — вздохнув, наконец прерывает затянувшееся молчание Серёга, подходя к двери. — я, Данила, знаю тебя лучше всех, не обижайся, но ты совершенно не умеешь вовремя притормозить. У тебя всегда на первом месте собственные желания, а о других ты не думаешь. Ты по жизни беспредельщик, не мне, естественно, тебя судить. Но помни, ведь Бог не фраер, всё видит.

— А всё-таки ты не совсем ещё святым стал, Серый. — криво усмехнувшись, тихо возражаю, — словечки жаргонные помнишь. Слушай, братан, давай побазарим не как поп и грешник, а как братья. Я тебе откровенно признаюсь кое в чём.

Он оборачивается, и мы встречаемся глазами.

— Ты прав, Серёга, Пелагея меня интересует, как девушка. Только не начинай щас свои проповеди, у меня от них башка уже пухнет. Без дураков. Слово даю, не обижу девочку. Ты же верил мне, вспомни. Мое честное слово ещё имеет вес для тебя?

Он колеблется, но я точно знаю, что броня пробита. Серёга уже и сам догадался, что Пелагея мне нравится, мое признание сего факта ещё сыграло в мою пользу. Он медленно толкает дверь, и, стоя ко мне спиной, ровно говорит:

— Я спрошу у Пелагеи, хочет ли она с тобой увидеться. Если она скажет, что нет, Данила, тебе придется уехать.

Почти уверен, что она не захочет. Бля, но не брать же штурмом храм, поэтому я просто бросаю ему вслед:

— Окей. Заметано…

Пелагея

Первой мыслью было не выходить из комнаты, и батюшка точно не стал бы гнать меня увидеться с Данилой. Но пыл быстро иссякает, это же ребячество, а я уже не маленькая, чтобы дуться и прятаться от проблем. Да и какая проблема-то, небось, приехал объясниться. Сейчас начнёт втирать, мол, вчера ему алкоголь в голову ударил, вот и двинул своей подружке версию про сестру.

Не осознав, зачем это делаю, стаскиваю с волос резинку, быстро смотрюсь в зеркальце, которое вместе с одеждой принесла матушка. Шмотки новые, подозреваю, что она специально купила их для меня, и никакой внучки у неё нет, якобы иногда гостившей здесь. На фига взрослой девушке оставлять тут тряпки, если даже она и существует, то наверняка в гости к бабке не возит по два чемодана абсолютно ненадеванных вещей.

Ладно, потом это выясню. Джинсы сидят на мне, как влитые, сиреневая кофточка облегает грудь, мне немного неловко показываться в таком нарядном виде перед этим гадом. Опять же будет откровенно пялиться, с толку сбивать. А я всерьез настроилась послать его по известному адресу, и вообще запретить меня искать.

В боевом настрое выхожу на задний двор, поп трогает меня за плечо, словно говоря, что он рядом, и в любой момент я могу его позвать. Киваю, зная, что не стану этого делать, что я, совсем беспомощная, и разговаривать не умею. Данила стоит возле витой ограды, курит, и смотрит куда-то вдаль, не замечая моего появления. Замедлив шаг, я поддергиваю наброшенную на себя парку, она тоже новая, бледно — розовая, не сказать, что мой любимый цвет, но симпатичная.

Как тут же понимаю, Даня меня всё-таки видел, как только я приближаюсь, он с усмешкой произносит:

— Думал, ты притворишься, что не знаешь, кто я такой.

Встаю рядом с ним, придерживая края куртки, и вижу голубей, которые подбирают с земли крошки хлеба. Данила бросает им еще одну порцию, на меня по-прежнему не глядит, и я пожимаю плечами.

— А я так и думала, что ты приедешь.

Он глубоко затягивается, выпускает серый дым, и отряхивает ладонь.

— Злишься?

— Да нет. — помедлив секунду, возражаю, старательно рассматривая всё, что угодно, кроме него. — а она злится?

— Леся? Понятия не имею.

Неопределенно хмыкнув, я отбираю у него наполовину приконченную сигарету, и швыряю в урну. Он засовывает руки в карманы, я равнодушно спрашиваю:

— Ты любишь её? — наконец, мне удается привлечь его внимание, наши взгляды, как по команде, схлестываются, и меня охватывает дрожь.

Не в холоде дело… Когда он вот так смотрит, душа в пятки бухается. Куда подевалась решимость, Пелагея? Собиралась же просто сказать ему, чтобы проваливал, что мне на него по фиг, и всё в таком духе, а вышло, как всегда, через жопу.

Оно и понятно, у меня вечно не как у нормальных людей. Ловлю себя на том, что жду его ответа, задержав дыхание, и мысленно приказываю дышать.

— Не люблю. Слушай, мелкая, я извиниться хочу. Она наверх помчалась, поругались мы. Фотку ту увидела, помнишь, в моей тачке? Короче, истерику закатила, побежала свои тряпки забирать, я и догнал её на лестнице. Тебе ж бы досталось, Леська психованная, в волосы бы вцепилась. Простишь? — ошарашивает он, и, развернувшись, облокачивается на перильца, — Кстати, скажи-ка, правда, интересуешься, или так, спросила про любовь, чтобы не молчать?

Сверлю взглядом свои ноги. В теплых сапожках с мехом уютно, хоть и непривычно. Солнце слепит глаза, я натягиваю капюшон ниже, но сама не знаю, зачем — от небесного светила или прячась от Данилы. На фига он приехал, мало мне забот…

— Ну, ты же чуть со мной не переспал, вот и спрашиваю. Значит, это она та женщина, которую ты трахаешь. Твои, между прочим, слова. — неуверенно говорю, чувствуя закипающую злость. — ты чего хотел-то? Не лето торчать тут на морозе.

— Иди, согрею. — предлагает он нахально, раскинув руки в стороны.

Я упрямо не двигаюсь с места. Ну, да, не хватало еще обжиматься в церкви, батюшка потом весь мозг десертной ложкой выскребет. Хотя, чего себе-то врать? Хочется ведь в его объятия, пора признать очевидное. Соскучилась по нему, засранцу. Вон, полдня ревела, а из-за чего, так и не поняла.

Он тянет меня за рукав, вынуждает сделать к нему два шага. Привлекает к груди, обхватывает руками, и я снова дышу через раз, очень аккуратно, чтобы не поймать запах его парфюма. Блин, почему все мои решения трещат по швам, как старые вещи. Я же хотела прекратить общение с ним, слишком уж это стало угрожать душевному равновесию.

Да и сердце, глупое, учащает бег, едва Данила ко мне приближается.

— Чё притихла? — тихо спрашивает он, согревая меня в объятиях, а я стою, уткнувшись носом в свою куртку, и отчаянно борюсь с желанием тоже обнять его.

Одолевают грешные воспоминания о нашем вчерашнем вечере, чувствую, как густо краснею. Хорошо, что Данила этого не видит.

— Тебе, наверное, ехать надо? У тебя же по жизни какие-то разборки.

— Хочешь, поехали со мной.

Я поднимаю голову, в его глазах ни намека на веселье. Не шутит, что ли?

— Стрелять научишь? — восклицаю, надеясь, что мы поедем в тир, где можно вдоволь выпустить пар, на месте зверушек — мишеней представляя подонка Владлена.

Но Даня серьезно так изучает мое лицо взглядом, и улыбается. У него улыбка обалденная, я от неё тащусь. Ему об этом знать, конечно, незачем.

— Ответь-ка на один вопрос, крошка. — уже не улыбаясь, произносит он, щелкнув пальцем по кончику моего носа. — ты чё, грохнуть вздумала своего мудака — крестного?

— Нет. — нехотя признаюсь я, но развивать тему не хочу, и огрызаюсь, высвободившись из его рук. — не его. Тебе не всё равно?

— Прикинь, не всё равно. Знаешь, чё… В тачку прыгай, по дороге побазарим.

— Если будешь мне нотации читать, никуда я с тобой не поеду! — заявляю сердито, поддев мыском сапога горстку грязного снега.

— Не ссы, не буду. — с усмешкой возражает он, тоже накинув капюшон. — о деле поболтаем, о том самом, на хрена тебе пушка. В машину, я сказал!